Неправда, что книги, особенно некоторые, состоят лишь из букв, бумаги и мыслей и еще из того, что проникает в нас через само чтение, – нет, теперь ясно, что они состоят из некоторого странного вещества – полувоздушной материи, невесомого бесплотного гипса, у которого есть свой вес, свои законы и свой объем, и равный тому пространству, в котором мы живем, и неравный. Волшебная нестыковка происходит тогда, когда два объема начинают путаться, перетекать друг в дружку, обмениваться героями, обмениваться событиями, и сколько же книг написано на эту тему, начиная с «Божественной Комедии» и «Дон-Кихота». Быть книжным человеком – этого еще недостаточно, тут надо еще и сойти с ума без всякой на то причины, как говорил рыцарь Печального образа, чтобы взять и сделаться не просто носителем мертвых цитат, а выплавить и выделить мудрость и жизненность книг и взять ее в месте с «книжной кровью» в себя, как свою собственную. От этого на свет рождается еще одно странное существо, продолжая родословную странных не от мира сего субъектов, которые взяли да и спятили ни с того, ни с сего – мышкины, гамлеты, глассы, мечтатели белых ночей, колфилды, башмачкины, с их шинелями нарисованными гусиным чиновничьим пером, с их имперским миром букв, все эти втекающие и вытекающие из слов и букв герои.
Все они трачены этим веществом, все они поняли что-то такое, что сводит с ума не только их самих, но большей частью – окружающих, тех добропорядочных и приличных людей, что стремились жить как все, жить своим и общим разумением, выверенным счастьем и очевидными для большинства горестями, преодолением всем понятных трудностей.
На фоне большинства обывателей, клерков, деловых и хороших людей (их огромной гипнотической силы) эти персонажи явно выглядят как белые вороны, раздражающие даже своих доброжелателей – один священник недавно спросил меня с некоторым вызовом: а кем он стал, когда вырос, этот Холден Колфилд, как вы думаете?
И все же есть в них что-то притягательное, гипнотическое…
Герои и героини Марианны Ионовой – фигуры из того же славного ряда. Те же самые хрупкие посланцы / посланницы с вестью для них самих не очень еще понятной и внятной, а самое главное, что как бы с непосильной, явно не предназначенной для этих негероических по своей природе плеч ношей. Но такое ощущение, что и ноши-то нет никакой, что для них это не ноша, а само пространство обитания, воздушный гипс, в котором сокрыт секрет их странного существования.
И все же я постараюсь назвать то главное, что они несут – пространство невозможного. Они уже разглядели, что в одном (возможном и ограниченном) пространстве скрываются провалы, пазухи, разрывы, шахты, в которые входит какой-то другой (невозможный и неограниченный) мир, иная реальность, и пугающая и манящая, описанная и Кихотом и Мальте Лауридсом Бриге, – и не только разглядели, но вдруг испытали к этому пространству непреодолимое и зачастую пугающее их самих стремление.
У героинь и героев Ионовой, почти у всех, возникает стойкое убеждение, что мир состоит из двух сторон улицы (по названию чудесного рассказа о движении и обездвиженности людей), и что то, что является непреодолимым законом на одной из них – отменяется – на другой. Потому что другая сторона обладает материей, впечатлительной и податливой по отношению к нашим шепотам, слезам, молитвам и стойкости. К нашему стремлению вообразить небывшее, пресуществить несовершенное, выправить согнутое. На той стороне улицы возможно – главное: то, чего от тебя ждет не сосед или близкий, а то, что от тебя – и только от тебя! – ждет та сторона, ее бесконечное пространство, которое предстоит формировать и заселять при помощи всей своей жизни. Кто сказал, что мы формируем только видимые улицы или интерьер комнаты, что земля мала и завершена? Улица с той стороны не имеет пределов, и она как сцена, которую надо заново заселить, потому что мир распахивается больше не по трассам географических или космических путешествий, в – вглубь, в пространства Той стороны. А обживая их на свой страх и риск, взяв в провожатых одного из этих чудаков – кихотов или цинциннатов – ты, оказывается, изменяешь и расширяешь тот «твердый мир», который мог давно уже опротиветь своими косными («болван болваном») соборами, билдингами, фордами и макдональдсами.
Но «мир мер» всегда будет противиться вторжению «безмерного». Сначала мягко, потом все более жестко.
Период, о котором идет речь в прозе Ионовой – это период мягкого, почти незаметного сопротивления. Кажется, что его вовсе нет. Только намеки – на безумие, больницы… Вот почему в нем так много нежных вещей – света, деревьев, плеч, собак, тротуаров, картин, книг. Они охотно позволяют Другой стороне приручить себя с помощью автора/героя, но ближняя сторона улицы тоже их зовет. Это противостояние пока незаметно, оно словно бы снимается воздушным веществом, в которые окунаются страницы этой прозы, но оно еще даст о себе знать. Это -намечающийся трагический конфликт рассказов и повести, пока еще не набравший силу, но ясно присутствующий.
