Нужно было время, чтобы прийти в себя после такого происшествия, чтобы найти в себе силы извиниться перед Авророй за свою ошибку, выплывшую наружу. Он никогда до конца не был уверен, знает ли она о его связи с Полетт — глупой девчонкой, самоуверенно решившей, что лишив их наследника, она сможет приблизить Абрахаса к себе. Искренне веря в его любовь, Полетт сочла Аврору всего лишь преградой, которую осмелилась устранить по-своему. Затаившаяся зависть сводила её с ума, и, даже заполучив Абрахаса в свою постель, она понимала, что ради неё он не бросит супругу. Сколько бы измен в браке ни было — он не расторгался. Свадебные клятвы такого уровня сродни Непреложным обетам и аннулированию не подлежат. Ненависть к Авроре, которая, плюс ко всему, еще и не ценила своего мужа, постоянно пытаясь отдалиться от него, возросла ещё больше, когда Полетт поняла, что все их с Абрахасом разговоры сводятся к невольным жалобам на неё. Ловец снов служил преградой к зачатию ребенка не слишком долго, но достаточно для того, чтобы осознать, что эти два года были лучшими для Полетт — таковыми были её признания, когда без сожалений и жалости Абрахас выгнал её из Малфой-мэнора, настойчиво попросив, чтобы на работе она больше не появлялась и покинула страну в ближайшие дни, или он ей в этом «поможет». Сложно было представить, что в этой девочке сидит такое жестокое существо, да и не было в её поступке жестокости — лишь юношеский эгоизм. Вбитая в голову любовь с малолетства выросла в собственническое чувство, Полетт как будто немножко помешалась на Абрахасе. Внимательно наблюдая за его жизнью из Франции — по газетным вырезкам и становившимся все более редкими письмам, — она не признала своё поражение, даже когда он женился на некой Авроре Уинтер — нищенке, не достойной его внимания. Узнав её ближе, Полетт забеспокоилась о собственной совести, когда увидела перед собой не зазнавшуюся девочку, вытащенную мужем в светское общество, а милую, весёлую и добрую леди Малфой — эталон женственности и, в то же время, какой-то трогательной неряшливости. Абрахас ценил в ней маленькие странности, рассказывал о научных талантах и способности располагать к себе политиков, компаньонов и просто коллег, ничуть не хуже леди Арабеллы Малфой. Только леди Арабелла использовала дар обольщения и свою красоту, а Аврора — безумно обаятельную улыбку, доброту и искренность.
Два года попыток зачать ребенка должны были отдалить их, но чем сильнее Абрахас сетовал на свою судьбу и неудачи, тем сильнее он цеплялся за Аврору, находя Полетт лишь средством утоления душевной боли. Теперь, когда всё выплыло наружу, в его глазах не было ни капли понимания и сочувствия, даже когда она, собрав вещи из рабочего стола, исчезла в камине, пообещав покинуть страну тем же вечером. Она не получила ничего взамен на свою любовь…
…Аврора являла собой образец понимания и терпения — она вела себя как обычно, не выдавая своего беспокойства, пока неверный супруг собирался с мыслями. Каждый вечер его ждал горячий ужин в её обществе и её привычное поведение — чуть отстранённое, скорее, сдержанное; её улыбка — обыденная, понятная и это ожидание во взгляде…
Сегодня вечером он обещал себе решиться на извинения, иначе она может подумать, что ни капли чувства вины за свой проступок он не ощущает. Друэлла пообещала не рассказывать никому о любовнице Абрахаса, Уши, судя по всему, уже давно знала, а значит, знала и Аврора…
Эльф, встретивший у порога дома, сообщил, что леди Малфой решила устроить ужин на берегу реки, и Абрахас, отдав ему жилетку и галстук, оставшись в одной рубашке и брюках, отправился по тенистой кленовой аллее навстречу пробирающемуся сквозь зеленеющие кроны солнцу, рыжеющему на склоне дня. Душный день к вечеру охладил приятный легкий ветерок, и одежда уже не так сильно липла к телу. Предвкушая душевные муки, поскольку Аврора снова будет делать вид, что ничего не произошло, Абрахас совершил поворот, за которым уже виднелась протекающая через территорию поместья речушка густо поросшая камышом по берегам, что не позволял подобраться близко к воде, кишащей гриндилоу и посему непригодной для купания.
Солнце слепило глаза, отражалось от речной ряби золотым мерцанием; на излюбленной для пикников поляне была небрежно расстелена пурпурная подстилка, свидетельствовавшая о том, что ужин готовила лично Аврора, её самой возле импровизированного стола, сервированного на двоих, не обнаружилось, что давало еще немного времени на размышления о разговоре, который оттягивать более было бы неправильно.
— Аврора? — позвал Абрахас, щурясь от яркого солнца, приставив ладонь ребром к бровям.
— Я тут! — донёсся бодрый ответ.
Оглядывая солнечный дикий берег, поросший нетронутой растительностью с дикими кустами ирги, ежевики и красной смородины на возвышении, Абрахас не сразу заметил поднятую вверх руку, едва видневшуюся среди смородины с гроздями крошечных зеленых ягод.
— Что ты там делаешь? Ягоды едва занимаются, июнь на дворе.
