– Что? Как так?
– Если опыт провалится. – Он ниже склонился над работой. – Или если закончится успехом.
– Я не хочу славы.
Сатвик покивал, вроде бы соглашаясь.
– В этих водах ты утонешь, друг мой.
– Погоди-ка. А если бы я хотел славы?
Он бросил на меня взгляд.
– Плохо было бы.
Прямолинейный Сатвик.
Я оставил его работать.
За несколько недель до эксперимента мне позвонили. Я ждал этого звонка. Сам Роббинс. Трубка холодила мне висок.
– Вы никак не можете приехать?
Голос у него был не такой, какого я ожидал. Мягче, естественнее. Я слышал его только по телевизору, когда он грохотал с кафедры или трубил в кабельный рог на всяких теледискуссиях. Врач, перекрасившийся в пастора, а там и в медийную персону. Но в трубке был другой Роббинс. Не такой громогласный.
Я подумал, прежде чем ответить, – прикинул, что за человек на том конце линии.
– Нет, – ответил я, – не думаю, что это возможно.
– Вашего присутствия будет весьма не хватать, – настаивал Роббинс. – Учитывая вашу роль в проекте, мы бы очень хотели вас видеть. Я считаю, что это было бы очень полезно для дела.
– Думаю, ваше дело прекрасно обойдется без меня.
– Если это вопрос денег, заверяю вас…
– Нет.
Пауза.
– Понимаю, – снова заговорил он, – вы – человек занятой, я уважаю вашу занятость. И все же я хотел бы лично поблагодарить вас.
– За что?
– За ваше великое свершение. Вы должны понимать, что ваша работа спасет множество жизней.
Я молчал. Молчание становилось бездонным – меня затягивало в него обратным давлением. Я представлял его таким, каким видел на экране. Высоким, с квадратным подбородком. Есть разновидность привлекательной наружности: некоторым она достается с возрастом, в то время как другие стареют и толстеют. Я представлял телефон, прижатый к его уху. Я гадал, один ли он в кабинете или вокруг люди. Целая команда юристов, взвешивающих каждое слово. Он ждал, пока я выберусь, и, когда я снова заговорил, оба мы почувствовали, что после такого провала во времени разговор начинается заново.
– Где вы набрали матерей? – спросил я.
– Все вызвались добровольно, все до одной. Безусловно, это выдающиеся женщины, они ощущают в себе призвание к важной миссии.
– Но где вы их нашли?
– У нас много сторонников по всей стране, и мы сумели найти несколько волонтерок на каждом сроке беременности – хотя я не сомневаюсь, что нам достаточно будет первой, чтобы доказать, в каком возрасте в младенца вселяется душа. Срок у первой – всего несколько недель. Некоторым из вызвавшихся нам пришлось отказать.
«Вселяется душа». Эти слова он использовал и в пресс-релизах. Меня эти слова доводили до края.
– Почему вы так уверены, что проверяете именно это?
– Мистер Аргус, чем же еще определяется различие между человеком и животным? Чем, если не душой?
Пока я мялся с ответом, он продолжил:
– Назовите это, если хотите, духом или найдите другое слово, но это именно то, что обнаруживает ваш опыт. То, что делает нас избранными. То, о чем нам так долго твердили все религии мира.
Я очень осторожно сформулировал следующую фразу:
– А вас не беспокоит, что они рискуют? Я о матерях?
– Будут присутствовать медики, и эксперты уже определили, что процедура опыта не опаснее диагностической пункции. Диод, внедряемый в околоплодную жидкость, будет не толще иглы.
– Кажется, у вас все проработано.
– Мы приняли все меры предосторожности.
– Одного я не могу понять… Глаза эмбриона закрыты.
– Я предпочитаю слово «младенец», – натянуто поправил он.
Я вспомнил, как изменилось мое представление о Сатвике, едва я услышал его речь. Ту же перемену я уловил теперь в голосе в трубке. Легкое изменение температуры слов. Собеседник изменил мнение обо мне.
– Веки младенца очень тонки, – продолжал он. – А свет диода очень ярок. Мы не сомневаемся, что он ощутит этот свет. Тогда мы отметим коллапс волновой функции и получим наконец необходимое доказательство, чтобы изменить закон и остановить чуму абортов, охватившую страну.
Я положил трубку на стол микрофоном вниз. И посмотрел на нее. «Чума абортов».
Такие, как он, попадались и в науке – люди, заранее уверенные в ответе. Догма, с какой бы стороны она ни исходила, всегда представлялась мне опасной. Я снова поднял трубку. Она показалась тяжелее, чем несколько минут назад.
– Значит, так просто?
– Конечно! С какого момента человеческая жизнь становится человеческой? Не об этом ли всегда шли споры?
Я молчал.
Он вел свое:
– В справедливом обществе наши права кончаются там, где начинаются права другого. С этим согласятся все. Но где начало? С чего это начинается? Ответа не было. Мы докажем наконец, что аборт – это убийство, и кто нам возразит?
– Подозреваю, что такие найдутся.
– Да, но, видите ли, наука будет на нашей стороне. Это все изменит. Всем нам дано общее чудо. Уникальное человеческое сознание. Я чувствую, что не слишком вам симпатичен.
– Вполне симпатичны. Но есть старая поговорка: «Не доверяй человеку, который читает только одну книгу».
– Одной книги человеку достаточно, если это правильная книга.
