Мерцающие полностью

– В том-то и дело. Каждый считает, что его книга правильная. А вы не думали, что будете делать, если окажется, что вы ошибались?

– Как вас понимать?

– Что, если коллапс волновой функции не происходит до девятого месяца? Или до чудесного мига рождения? Вы измените свои взгляды?

– Этого не будет.

– Вы так уверены?

– Да.

– Возможно, – сказал я. – Возможно, вы правы. Но именно это, я думаю, мы скоро узнаем.

В моем детстве у отца имелось два любимых занятия: ходить под парусом и пить. С матерью он познакомился в колледже, когда оба первокурсника были беднее бедного. Она занимались химией, он экономикой. История их знакомства стала семейной легендой.

– В основе экономики лежит генетика, – сказал он ей, когда она наконец удостоила его разговором в парке перед университетской библиотекой. Он заметил спираль на обложке книги, которую она принесла с собой.

Мать рассказывала, как он сделал ей предложение – уже на последнем курсе: прогулка по берегу, а вдали, в бухте, белая парусная яхта качается на волнах, как играющий кит. Они час следили за ней, пока отец не сказал: «Когда-нибудь и у меня такая будет». С тем же успехом он мог сказать, что станет когда-нибудь президентом. Или астронавтом.

После окончания колледжа мать включилась в научную работу, а отец поступил на должность в самую крупную из соглашавшихся принять его корпораций. Мир для него был машиной: закладываешь рабочие часы, на выходе получаешь деньги. Он был хорошим сотрудником, и скоро появились автомобили, дом и младенец, а за ним и второй – мать впоследствии часто вспоминала те годы. Так мудрецы вздыхают о минувшем золотом веке. В частности обман, но в целом правда. Ведь ни один золотой век не оказывался по-настоящему золотым. Но для матери реальность всегда была абстрактным искусством – набором красок на холсте, скоплением мазков.

И возможно, истина в том, что на нем имелось достаточно золота.

В семь лет отец впервые взял меня в гавань. У него была тридцатишестифутовая «катилина», «Регатта Мария» – средняя прогулочная яхта с парусностью четыреста квадратных футов. Отец обогатил нанимателя на миллионы и заслужил премии, повышение, статус партнера. Я в этом никогда ничего не понимал. Понимал только, что отец хорошо делает свое дело. Лучше других. Что он талантлив.

На семь дней «Регатта Мария» стала нам целым миром: высокие волны и мы вдвоем. Ветер дул с юга, и корабль кренился, взлетая на волну, а паруса щелкали как вымпелы. На первый раз мы держались в виду берега. Ночью доставали бинокли и разглядывали мигающие в темноте городские огни.

На следующий день отец восторженно вопил под брызгами – меня удерживал на месте страховочный пояс, а гребни волн разбивались о днище миллионами блестящих капель. Он стоял на носу, промокший до нитки, и, когда яхта ложилась на борт, одной ногой упирался в кокпит. Мы ели суп из саморазогревающихся консервов, а в окна правого борта то и дело плескала соленая вода. Я из безопасного кубрика наблюдал, как отец купается в своей стихии.

Он к тому времени пил почти каждый день, но к морю относился честно. Он никогда не пил в гавани, если на борту был пассажир.

– Слишком опасно, – говорил он. Потому что даже он понимал, что с водой не шутят.

После летнего плавания я пошел в школу, а отец стал уходить один, с каждым разом забираясь все дальше и дальше. Перед его первым дальним плаванием в одиночку я проверял список на желтых страницах блокнота.

Купить новые фалы.

Проверить, не прогнил ли корпус.

Поднять парус 6 сентября.

Не погибнуть.

Позже, уже двенадцатилетним, я снова проверял его список, искал последний пункт, но его не было. В какой-то момент он выпал из списка.

Поскольку отец не пил, когда бывал за рулем или выходил в море с командой, то и другое случалось все реже. И наши прогулки по гавани тоже. А потом был последний раз. Последний наш выход на большую воду.

Я управлял кораблем, указывая пальцем.

– Вот! – орал я. – Давай туда!

Я указывал на клочок синевы, ничем не отличающийся от других голубых клочков с вздымающимися и опадающими волнами, и тянул шкоты при развороте, и большой парус над нами поворачивался на рее. Полотно наполнялось ветром, шкоты скрипели, и вся большая таинственная машина ложилась на бок, повинуясь нам.

Океан огромен. Крошечные суденышки в мировом пространстве. Нам нравилось уходить туда, откуда уже не видно земли. На семнадцать миль в ясный день. Бывало шестнадцать, четырнадцать или десять, смотря по погоде. Мы вглядывались в горизонт.

– Ну вот! – говорил он, и я смотрел.

И видел, что он прав. Земли не было. Только океан. И никакого смысла уходить дальше – там везде будет одно и то же. Только океан, и корабль вздымается и падает, как дышит. Мы двигались по волнам космическим кораблем в темном космосе.

При восточном ветре мог незаметно подкрасться шторм. Застать врасплох. Так врасплох застает вас жизнь.