Стюарт щелкнул выключателем у двери. Загорелся свет.
– Чтобы увидеть сферу.
– Прорыв случился, когда мы пытались считать состояние спина электрона в реальном времени, – объяснил Стюарт. – Речь уже не просто о заряде. Здесь сохраняется когерентность. У нас есть схемы наноспина и архив обработанных данных. Масштаб процесса – ты не поверишь!
Он провел меня в глубину комнаты.
Места в ней было много – чуть ли не весь этаж. Вдоль дальней стены выстроились в два ряда установки высотой восемь футов, с решетками для вентиляции. Напротив, у другой стены, раскинулась панель управления, перед которой бы взмок от пота пилот реактивного истребителя: кнопки, циферблаты, диодные лампочки, мертвые, потухшие экраны на фоне бетона. Из пустых гнезд змеились провода. Все пространство было занято оборудованием. Разобраться в нем казалось невозможно: сплошной хаос. Потом я заметил стекло. Осколки, рассыпавшиеся по полу миллионом крошечных алмазиков. Если во всем здании ощущалась заброшенность, то здесь будто бомба разорвалась. Стекло хрустело под ногами, пока я шел через комнату, а потом мой взгляд уловил, что располагалось в ее дальнем конце, и я застыл на месте. Вдруг понял, что вижу. Я увидел план, набросанный на салфетке дюжину лет назад.
– Ты ее все-таки собрал.
– А ты думал, не соберем?
В дальнем конце на вершине стального шеста держался большой стеклянный шар шестнадцати дюймов в диаметре. Над ним свисала с потолка огромная тарелка, от которой уходил вниз и в стену единственный кабель.
– И работает?
– Смотря что под этим понимать.
– Как ты сам понимаешь?
Его глаза под мясистым лбом будто сузились. Так он морщился.
– Тогда – не работает. На самом деле – нет.
Я понял, что это признание. Может быть, даже перед самим собой.
– Но кое-что она делает. Потому я и написал тебе с просьбой зайти. Я читал твою работу.
– Мою работу?
– И подумал, что тут есть связь.
Я уставился в стеклянный шар. Полупрозрачный хрусталь. Белый зернистый туман. Чем пристальней я вглядывался, тем отчетливее различал в нем порядок. Чуть наклонил голову, и свет преломился под другим углом. Внутри шара вдруг проступил рисунок: множество ячеек, возникающих из внутренних микротрещин. Похоже на зигзаг молнии, только сложнее и симметричнее.
– Там есть порядок, – сказал я.
Стюарт кивнул.
– Узор микротрещин. Сложная геометрия в высших измерениях. На самом деле – иллюзия, созданная разломами.
Я чуть повернул голову, и изображение сменилось новым сложным порядком, похожим на ограненный изнутри драгоценный камень.
– Ты сам ее сделал?
– Сферу – сам, а рисунок рефракции – нет. Это ведь не стекло – кварц, обработанный с точностью до микронов. Порядок образовался при первом же ее включении – какое-то эмерджентное свойство, связанное с перестановками внутренних молекул.
Я снова шевельнул головой, и внутренняя огранка пропала, внутренние разломы скрылись, стоило взглянуть чуть под иным углом. Я снова видел насквозь.
Я медленно пошел вокруг, проверяя другие точки зрения.
– Ты сказал, не работает, но что-то все же делает?
Он помялся, но сказал:
– Она делает снимки.
Я оглянулся на него.
– Снимки… чего?
– Пространства. Трехмерного пространства. Идеальное изображение. Больше она ничего не может.
– Трехмерного пространства? Значит, подобие фотоаппарата?
– Можно и так это понимать.
Я поднес руку к сфере. Прохладная.
– С какой степенью точности?
Он рассмеялся.
– Таким количеством полигонов не утруждает себя сама реальность.
Вырвавшись на свободу после колледжа, я развлекал себя разработками, которые никогда не удалось бы продать. Говорил себе, что занимаюсь теорией.
Мне не приходилось возиться с пользовательским интерфейсом и беспокоиться о себестоимости. Перегрев можно было сбрасывать, поставив вентилятор помощнее или водяное охлаждение. Установка могла получиться громоздкой и уродливой. Лишь бы нашелся подходящий материал.
Стюарт шагнул ко мне, встал рядом, так и не сняв с плеча дробовик.
– Когда мы только начинали, – заговорил он, – я думал, что года через два наука признает квантовую механику шаманством.
– Разве шаманство, если его изучать, не становится наукой?
– Тебя послушать, все окажется наукой.
Я вглядывался в прозрачный кварц, отыскивая в нем изъяны.
– Просто подумалось.
Я испытывал логические пределы теории, использовал ее порочные круги. Мысленные эксперименты – не более того. Опыт с двойной щелью тоже можно было назвать мысленным экспериментом. Меня, как кончик языка к больному зубу, тянуло к пробелам в теории. Хотелось ткнуть пальцем туда, где мир оказывался не таким, каким представляется.
В памяти всплыли мои же слова:
«Математика смертельно серьезна».
Стюарт долго ждал моего ответа.
Сфера – это сфера. То, что внутри, – ограненный кристалл.
– Вдохновил нас, как мне помнится, прорыв в фотографии.
