— Прежде всего те мерзости, которые вытворял ты. Но о том, что в подобного рода записях, ты и так знаешь… А вот послушай-ка, к примеру, вот эту… — Она перелистнула несколько страниц и, найдя нужное место, стала выразительно читать: — «Одиннадцатое апреля. Мы с Нестором поставили окончательную точку в разработке нашего плана. И хотя в соответствии с этим планом моему любимому придется умереть, я согласна с ним, что это будет не только красивая, но и необходимая смерть. Только так мы сможем расплатиться с общим предметом нашей ненависти. Мы обсуждали этот план во всех подробностях в течение пары часов. А потом занялись любовью. Еще никогда я не отдавалась Нестору с такой страстью. Несмотря на все то, что моему любимому пришлось пережить, в постели ему нет равных. Никакого сравнения с бесталанным и бесчувственным даже в этом отношении подонком Уткиным…»
Тут я сделал рывок вперед — такой сильный, что чуть не перелетел через стол. Однако не перелетел — и успешно схватил зубами то, на что нацеливался: ненавистную тетрадь с отвратительными каракулями паскуды, к которой я годами относился как к королеве.
Алла взвизгнула, вскочила, отпрянула — я же спокойно вернулся в исходное положение, выплюнул тетрадь под стол и крепко прижал ее ногой.
В комнату влетел охранник.
— Что такое? Что произошло? Что он сделал? — нервно заговорил он, переводя непонимающий взор с раскрасневшейся Аллы, отбежавшей в дальний угол, на меня, невозмутимо сидевшего на своем месте.
— Позовите, пожалуйста, следователя, — ровным голосом обратился я к охраннику. — Я должен сообщить ему кое-что важное по моему делу. Это срочно! И очень важно! Пожалуйста, позовите.
Охранник недовольно поморщился, но потом посмотрел на Аллу — и его лицо приняло то привычное выражение безграничного почтения, с каким простой люд взирает на киноартистов.
— Прошу вас, товарищ Лавандова! — галантно распахнул он перед ней дверь.
Алла быстрым шагом прошла мимо, не удостоив меня взглядом.
Я думал, она захочет вернуть свой дневник, но об этом она и не заикнулась. Она как будто даже сейчас не сомневается в своей победе. Словно на сто процентов уверена, что охранник следователя не позовет, а если и позовет, то тот не придет.
Однако уже через несколько минут следователь заявился в комнату для свиданий.
— Что у вас опять, Носов? — недовольно молвил он.
— Гражданин следователь, возьмите, пожалуйста, тетрадку, что лежит на полу, — с преувеличенной вежливостью попросил я.
Он нахмурился, но поднял тетрадку — и стал ее перелистывать.
— И что это такое? — брезгливо обратился он ко мне.
— Дневник гражданки Лавандовой, в котором она признается в своих преступлениях, — отвечал я.
— Товарищ Лавандова? — немедленно подал голос следователь. Вошла Алла, и он подал ей тетрадь: — Возьмите, это, кажется, ваше.
— Что вы делаете? — заволновался я. — Говорю вам: это ценная улика! Ее надо приобщить к моему делу, а саму Лавандову арестовать! Вы только прочтите, что там…
— Товарищ следователь, он опять идиотничает, — скорбно произнесла Алла. — Это всего лишь конспекты моих ролей, которые он у меня зачем-то вырвал. Покажите их уже ему, чтобы он успокоился.
Следователь грубо пихнул тетрадку мне под нос — и стал ее перелистывать перед моими глазами:
— Ну что, Носов, опять у вас галлюцинации? Вам мало того, что наш психиатр поверил в вашу болезнь? Или это средство подкрепить сомнения Филиппа Филипповича?.. А вам, товарищ Лавандова, — гораздо мягче обратился он к Алле, — вообще не следовало к нему приходить. Зачем вам это нужно было?
На глазах у Аллы появились слезы, которые она всегда умела вызывать по первому требованию.
— Я просто… хотела все-таки понять… зачем он это сделал… — И, не договорив, она выбежала из комнаты.
Следователь, ничего мне больше не сказав, вышел сразу вслед за ней.
На этот раз в камеру я вернулся не только опустошенным, но и как будто заново переродившимся.
Филипп Филиппович искусным плетением своих психиатрических словес едва не уверил меня в том, что я сумасшедший. Да и немудрено мне было усомниться в своем душевном здоровье ввиду происшедшего со мной за последнее время. Но уж теперь-то я не поддамся ни на чьи уговоры, трюки, комбинации — и что там еще может быть. Теперь я наконец знаю всю правду. И даже «ценой спасения своей жизни», как вечно повторял следователь, не собираюсь называться Носовым. Я бы и вообще никем посторонним никогда не назвался, а уж подобным паршивцем — так тем более.
Когда ко мне вновь пожаловал Филипп Филиппович, я ему так и заявил:
— Доктор, я думаю, пора заканчивать наши игры. Я не Носов — и не могу им быть ни при каком раскладе.
Психиатр удивленно вскинул брови. Он уже привык, каким податливым я был с ним в последние несколько дней, поэтому, видно, не ожидал, что я вдруг дам задний ход.
— Любопытно, — пробормотал он, не сумев скрыть растерянности. — И что же вас… э-э… натолкнуло на такую мысль?
Я махнул рукой:
