— Боюсь, вы мне не поверите… Ну да ладно уж: известная вам артистка Лавандова, о которой мы столько говорили, сегодня пришла ко мне на свидание и призналась в своем обмане. В том, что она нарочно дала против меня показания как против Носова, хотя ей прекрасно известно, что я — Уткин… Она действительно приходила ко мне — можете справиться у следователя.
— Да, он уже говорил мне об этом, — неожиданно отозвался Филипп Филиппович. — Вы пытались выкрасть у Лавандовой ее личные записи, оказавшиеся у нее с собой, но я был уверен, что понял, какую цель вы этим преследовали. А теперь вижу, что…
— И какую же? — нервно перебил я. — Какую же цель вы в этом увидели?
— Вы решили, что эти записи — личный дневник актрисы, хотя на самом деле то были ее рабочие конспекты. И вы страстно захотели узнать, содержатся ли в этом предполагаемом дневнике упоминания о вас. Потому и сделали попытку завладеть этими записями.
— Вы забыли произнести: «Носов», — ехидно проговорил я. — «Упоминания о вас, Носове» — это вы имели в виду?
— Вы прекрасно осведомлены о моей позиции в данном вопросе, — важно изрек Филипп Филиппович.
— Так вот, я — Уткин, — отчеканил я. — И никаких сомнений на этот счет вы во мне больше не пробудите, гражданин доктор.
Психиатр заметно расстроился.
— Позвольте, милый мой, — недовольно заговорил он, — мне казалось, вы идете на поправку. Наша терапия проходила успешно — и вдруг ни с того ни с сего… Я никак не думал, что визит артистки Лавандовой сможет как-то повлиять на вас в этом смысле…
— Вы даже не хотите послушать мою версию того, что случилось на нашем свидании?! — стал я злиться.
— Так вы это уже сказали, голубчик, — развел доктор руками. — Алла Лавандова, мол, созналась вам в своем обмане… Но, уверяю вас, ее якобы признание всего лишь плод вашего воображения. Во всяком случае обещаю вам, что мы еще выясним, отчего именно сегодня оно у вас так разыгралось…
— Никаких выяснений больше не будет! — отрезал я. — Если вы продолжите настаивать на том, что я — Носов, я отказываюсь от какого-либо общения с вами.
— Позвольте, так не делается, — уже почти жалобно протянул Филипп Филиппович. — Лечение шло так успешно, я уже и в диссертацию внес подробное описание вашего случая.
— Ах вот оно что! — расхохотался я. — Ну теперь мне все ясно. Все это время вы использовали меня просто как удачно подвернувшийся материал для своей научной работы… Знаете, после ваших слов я уж точно не намерен больше с вами разговаривать.
Я замолчал, и как Филипп Филиппович ни старался, в этот день он больше не услышал от меня ни звука.
Не услышал доктор от меня ни слова и в последующие дни. А он приходил еще не раз, проявлял упорство. Был уверен, что заставит меня вернуться к прежнему соглашательству или хотя бы просто разговорит. Последнее ему, впрочем, почти удалось. Я решил во что бы то ни стало сдержать обещание и наедине с Филиппом Филипповичем оставаться немым. Но при этом я все-таки позволил себе кивать или мотать головой в ответ на некоторые его вопросы — и вообще активно использовать мимический язык.
Выглядело это примерно так.
— Ну что, дорогой, у вас по-прежнему обет молчания? — начинал доктор, входя в мою камеру.
К такого рода репликам я оставался безучастен, и психиатр брал более серьезный тон:
— Вы обещали возобновить наши беседы лишь в том случае, если я соглашусь считать вас не Носовым, а кем-то другим…
Я бросал на него гневный взгляд, и Филипп Филиппович притворно осекался:
— Ах, ну да, простите, не просто «кем-то другим», а именно Уткиным. Однако я правильно вас понял: вы только в этом случае согласны вернуться к нашим разговорам?
Я в знак согласия кивал.
— Э-эх, — сокрушенно вздыхал психиатр. — Поймите же, вы хотите вынудить меня прийти к некоему заключению как бы помимо моей воли. По-вашему, это правильно: настаивать на своем такими способами?
Я сверкнул глазами — и доктор тоже правильно меня понял:
— Стало быть, вы настолько убеждены в своей правоте, что для вас все средства хороши… Но я ведь тоже уверен в своей правоте. Почему бы нам снова не подискутировать на эту тему? Беседа ведь гораздо продуктивнее, нежели стратегия, выбранная вами.
Я выразительно поморщился — и Филипп Филиппович опять понял мою мимику верно:
— Ага, мы это уже проходили — вот что вы хотите сказать… Но мы еще не все прошли, далеко не все. И я могу уверить вас, что если мы вернемся к нашей прежней практике общения, то вы еще обязательно скажете мне спасибо, помяните мое слово.
Ответом на подобные заявления вновь служило мое полное безразличие.
— В конце концов, вы избежите тюремного наказания, — прибегал Филипп Филиппович к последнему доводу, который он до последнего же считал сокрушительным. — Дорогой, подумайте, разве это не стоит того? Попасть не в тюрьму, где вы с вашим недугом почти наверняка окажетесь еще более духовно искалеченным, — а попасть в больницу, где вас с высокой долей вероятности вылечат, и вы сможете снова стать полноценным членом общества.
