— Знаешь, я всегда поражался памяти Лаэрта… Он запомнил твои слова дословно. Последняя Надежда, Дочь Меча и Магии, войдет в мир мертвых и будет внимать гласу живых. Не будет ей вкуса от пищи, ни отдыха от сна, ни радости наследия до конца эпохи, пока Тьма не сойдется со Светом под началом Странницы, пришедшей из мира без сердца, — подтвердил ее опасения Данатос. — А потом ты утерла ладонью кровь с лица и приложила ее к сундуку, к тому месту, где должен быть замок.
— И он открылся, — поняла Феликса.
— Открылся, — подтвердил оборотень. — Внутри он весь зарос лозой и плющом, и они оплели два сосуда. С живой и мертвой водой, как я теперь понял. — Данатос взял Феликсу за обе руки и пристально посмотрел ей в глаза. — Ты не должна исполнять то, что сказала. Я понял, почему Брисигида будет сердиться. Я бы тоже пришел в ярость.
Феликса вздрогнула от прикосновения, и подумала, что, возможно, потеряет больше, чем предполагала. Но она ответила твердо:
— Если сундук открылся моей кровью, отступать нельзя. И позволять Брисигиде умирать такой страшной смертью только потому, что я стану нежитью, я не могу.
— Иного ответа я и не ожидал. Но спросить должен был, — он отпустил руки волшебницы и посмотрел на труп стражника. Феликса сразу поняла.
— Я им займусь, не переживай.
Она покрутила рукой, разминая каждый палец и сустав, а затем опустила руку в море. Вода вокруг пальцев замерцала. Золотистые и серебристые искры волнами расходились от ее руки. Спустя некоторое время море у берега вскипело от многочисленных стай рыб, креветок и даже крабов. Второй рукой Феликса подтолкнула труп в воду, и морские обитатели стремительно набросились на его плоть.
— Жутковатое зрелище, — прокомментировал оборотень.
— Море — очень чистоплотная стихия, — отозвалась Феликса, — и старается прибирать грязь, которая в него попадает. Рыбам на пользу, а из следов останутся только кости да латы. Кто тогда догадается, когда и от чего он погиб? Может, утопился от несчастной любви…
— Да ты романтик, — хмыкнул Данатос. — А в латах поселится новая колония крабов. И анемонами обрастут его бренные останки.
— А ты делаешь вид, что ты циник, а сам до сих пор жалеешь старую корову, — парировала чародейка. — Лодку ты здесь оставил тоже для крабов и анемон?
— Нас на ней сюда привез Хольгер, солдат-северянин, — пояснил Данатос, глядя, как рыбы снуют через ребра, уже обглоданные ими почти до чистоты. — Он сказал, что станет торговцем рыбой, и ему будет стыдно иметь такую лодку. А утопить ее у меня рука не поднялась. Мы неделю плыли на ней по подземным горным рекам и еще дней десять по морю. Она даже в шторм не раскололась, хотя это скорее заслуга Брисигиды. Эта лодка — одна из последних вещей, напоминающих мне о доме.
— Не хочу тебя расстраивать, но возможно именно она выдала ваше с Брис присутствие здесь.
— Нет, — покачал головой Данатос, — нас выдала только глупость. Брис стала искать храм Триединой здесь и спрашивала всех подряд. В какой-то момент к ней подошел торговец книгами и сказал, что храма в Бедеране нет, он далеко за городом, ибо жители города исповедуют другую веру. И дал ей книгу об истории веры Триединой на Юге.
— Ей-то Брисигида и отравилась, — догадалась Феликса.
— Да. Я выследил торговца по запаху и требовал противоядие. Тот перепугался, но не хотел ничего мне говорить и покончил с собой. Раскусил пуговицу с ядом на воротнике.
— Пуговицу с ядом? — поразилась чародейка.
— В одной из пуговиц он запечатал кусочек ядовитой смолы или чего-то похожего, — объяснил оборотень. — Яд в этой штуковине убил его очень быстро. Я не рискнул даже прикасаться к его одежде после смерти. Только проверил кошель, но там были лишь деньги, свисток и еще один кусочек яда, завернутый в пергамент.
Рыбы уже закончили трапезу. Только самые маленькие еще тыкались мордочками между костями.
— Ты уверена, что другого способа нет? — Феликса отрицательно покачала головой. — Кошмар, — резюмировал Данатос. — Тогда я тебя отведу.
Он прошел по причалу и узкой песчаной тропинке, ведущей к скалам по северной части гавани. Феликса, несмотря на ракушки, колющие стопы, не отставала. Через час они вышли к хижине, частично утопленной в пещеру. Свод пещеры составлял половину потолка, стены были нелепыми и пузатыми, повторяя форму каверны. Пол устилали высушенные водоросли и трава. «Хоть дверь нормальная, — хмыкнула про себя Феликса. — Впрочем, такая избушка будет понадежнее любого дома. Наверняка в своде прорублено отверстие под дымоход».
Чародейка почти угадала. Внутри обнаружился очаг, дым от которого уходил в щель между фрагментами скал. В дождь эту трещину, похоже, закрывала вогнутая металлическая пластина, скапливающая воду, с заслонкой, через которую можно слить излишки. Феликса поразилась изобретательности обитателей пещеры-избы.
