— Тамазин, я понимаю, почему все эти годы ты не желала со мной разговаривать, — мягко произнес я. — Любая женщина на твоем месте прониклась бы неприязнью к человеку, по вине которого ее муж получил увечье. Но если ты готова меня простить и мы вновь станем друзьями, я буду просто счастлив!
Тамми устремила на меня взгляд своих васильковых глаз.
— Я тоже хочу, чтобы мы снова стали друзьями, — судорожно сглотнув, кивнула она. — Когда боишься потерять человека навсегда, начинаешь понимать, как много он для тебя значил.
Она сделала шаг ко мне, и мы сжали друг друга в объятиях. Лицо Гая просияло от счастья.
Лиз, которую эта сцена привела в полное недоумение, растерянно пробормотала:
— Простите, но мне придется вас оставить. Настало время кормить Мышку.
Серебряная посуда сверкала в свете восковых свечей. В доме моего друга Филиппа Коулсвина вновь был устроен званый ужин. Посреди стола, в окружении ваз с овощами и фруктами — плодами нынешнего скудного урожая, — красовалось блюдо жареных куропаток. В отличие от того июньского вечера, когда я был в этом доме в прошлый раз, сегодня ставни были плотно опущены, ибо за окнами стояла осенняя темнота. Октябрь уже близился к концу, с того дня, как мы вернулись в Лондон, миновало полтора месяца.
В гостиной собралось в точности то же самое общество, что и в предыдущий раз: сам Филипп, его жена Этельреда и его престарелая матушка; наш коллега-барристер Эдвард Кензи, его чванливая супруга Лаура и их дочь Беатрис; и наконец, мы с Николасом.
Надо признать, ужин был устроен с одной-единственной целью — свести вместе Николаса и Беатрис. Неделю назад Филипп заглянул ко мне в контору, где я пытался разобраться со старыми делами, одновременно размышляя, где бы найти новые, ибо поток земельных актов, поступавший от леди Елизаветы, после нашей размолвки внезапно прервался. Я уже подумывал попросить у Барака, имевшего множество связей и знакомых, подыскать мне новых клиентов. Теперь, когда мы с Тамазин помирились, я мог обратиться к нему открыто, не таясь.
Филипп выглядел обеспокоенным; впрочем, в ту пору тревогу испытывали многие. Борьба за власть между лордом-протектором Сомерсетом и графом Уориком достигла наивысшего накала и угрожала перерасти в вооруженное столкновение; в конце концов Сомерсет был вынужден оставить свой пост. Однако Коулсвин, как выяснилось, навестил меня не для того, чтобы говорить о политике. Предметом нашей беседы стали отношения Николаса и Беатрис.
— Простите, что отрываю вас от работы, Мэтью, — произнес Филипп, смущенно поглаживая свою длинную ухоженную бороду. — Но Эдвард Кензи попросил меня поговорить с вами. По его словам, с тех пор как вы с молодым Овертоном вернулись в Лондон, жена буквально плешь ему проела. Кстати, вы виделись с Кензи после возвращения?
— Нет, я почти не выхожу из конторы. Работаю как проклятый, стараюсь наверстать упущенное, — ответил я. И мысленно добавил: «А еще пытаюсь забыть пережитое».
— Насколько я понял, супруга и дочь Кензи весьма озабочены тем, что Николас исчез с их горизонта, — со вздохом сообщил Филипп. — Беатрис Кензи послала ему письмо с просьбой рассказать о том, что с ним случилось этим летом, но Овертон не ответил. Эдвард полагает, и я вынужден с ним согласиться, что поведение Николаса… э-э-э… никак нельзя назвать вежливым, — промямлил Филипп, явно испытывая неловкость. — Учитывая, что прежде ваш помощник проявлял к девушке столь несомненный интерес, он мог бы быть с нею полюбезнее. В общем, Кензи попросил меня устроить званый ужин, где эта парочка сможет наконец встретиться, — завершил Коулсвин свою тираду.
— Вы правы, Николас повел себя не лучшим образом, — согласился я, потирая подбородок. — В оправдание Овертона могу только сказать, что я загрузил его работой по самые уши. К тому же он до сих пор не может прийти в себя после злоключений в Норфолке. Кстати, насколько я могу судить, до отъезда он был увлечен Беатрис куда сильнее, чем она им.
— Ну, как известно, разлука служит хорошей проверкой чувствам, — усмехнулся Филипп. — И не забывайте, что у Беатрис есть матушка, которая питала определенные надежды насчет Николаса. А она не из тех, кто упустит свое.
— Должен вас предупредить, за эти месяцы Николас сильно изменился, — заметил я. — Он постоянно пребывает в меланхолии.
— Как и его патрон, — изрек Коулсвин, пристально глядя на меня. — Все вокруг замечают, что вы похудели и ходите с потерянным видом.
— Поверьте, этим летом мы насмотрелись всяких ужасов. И Овертона все это потрясло даже сильнее, чем меня. Говоря откровенно, я полагаю, что он охладел к Беатрис. Но я согласен: девушка имеет полное право знать, каковы его намерения. Когда вы думаете устроить ужин, Филипп?
— Двадцать первого октября. Этот день удобен для нас всех.
— Непременно поговорю с Николасом.
— Буду вам очень благодарен.
