– Ты – Легион, потому что больше всех отдал. – Громкое рычание и смех, казалось, подтверждали ее убеждения. – Мы – твоя семья; мы здесь ради тебя. Мы всегда были здесь и ждали.
Конечно ждали. Джейкоб поднялся на ноги и снова упал, недоумевая, почему всем прочим мертвым силы не занимать, а он лишь слабо трепыхается, еле ворочается. Музы подходили к нему и преклоняли колени, гарцевали и ерзали в траве. Он спросил:
– Что Рейчел сделала с головами?
Длинные локоны Офелии развевались на ветру и падали ей на лицо, и она заправила пряди за уши. Голосом, полным преданности и совершенно нечеловеческого благочестия, она изрекла:
– Ты должен отдохнуть, Люцифер. Ты близок к смерти.
Он свернулся в грязи, как змея, и зашипел:
– Никогда не называй меня так.
Музы отступили. Офелия отшатнулась от него и продолжала отступать, пока не оказалась по грудь в воде. Ее нижняя губа дрожала, большие золотистые глаза стали еще шире, когда ручейки прудовой ряски и дождя потекли по ее носу и мягким чешуйкам на подбородке.
– Но ведь…
– Это не мое имя.
– Оно твое.
– Нет, это ложь, которую вам рассказали мои брат и сестра. – То, что он был одним из умерших, успокоило его, даже когда его гнев принял более существенную форму. – И я уничтожу их за это.
Хнычущий вскрик Офелии взбудоражил остальных в темноте. Он слышал, как они все заскулили, страшась предстать перед носителем света, Люцифером. Дева из пруда закрыла лицо тонкими пепельными пальцами, боясь смотреть на него. Деревья шумели; карабкаясь по веткам, музы спасались, разбегаясь кто куда, заставляя ветки трещать. Мускус наполнил его легкие, окончательно заглушив аромат лилий его матери. А потом – только нарастающая тишина из их глоток: Воробья, Оленя, Опоссума, Дрозда, Кардинала, маленькой рыженькой Лисы, которую Джозеф научил смеяться, и того Енота, что приглянулся его сестре.
Он все глубже и глубже погружался в воду и шел по пруду, пока снова не очутился рядом с ней. Каким эгоистичным отцом он оказался – даже хуже, чем его собственный. Он поднял подбородок Офелии и взял ее за руку, ведя деву обратно к берегу. Он снова обнял ее и спрятал лицо в ее гладкой шее, страстно целуя ее. Она ответила ему легким стоном.
– Я подвел тебя и остальных, – сказал он, не зная, что имеет в виду. Музы хлопали и причитали, плескалась вода в пруду. – Я слишком слаб. – Пальцами он зашарил по груди, ища отсутствующее ребро, неуверенный в том, кто он сейчас и кем был когда-либо. – Я не знаю, почему моя семья умерла, почему я должен быть мертв. – Сунув пальцы в рот, он впился в них зубами и ощутил вкус собственной крови, ядовитого, но такого необходимого алхимического компонента, полного тайн, загадок, райских и сатанинских чудес.
Она схватила его за руку, припала к укусу губами.
– Помнишь, как мы предавались любви? – спросила она, украдкой посасывая кровь. Луна зажгла ее желтый взгляд.
– Да, – сказал он, и все вокруг застонали. Это ведь было начало – как раз перед тем, как пришло то, что уничтожило его семью. – Я помню.
Так бывало иногда, в плохие ночи, когда нападали приступы паники и рассевшиеся по углам тени переставали быть
– Ч-черт, – просипела она.
Лиза снова чихнула; пыль в затхлой комнате раззадорила ее аллергию, но Кэти ей запретила открывать окно больше чем на пару дюймов, боясь простудиться. Подруге такое было свойственно – резкие переходы от максимальной расхлябанности к роли бабки с обсессивно-компульсивным расстройством. Видимо, сильно в нее въелся запрет на открытие окон в лечебнице – можно подумать, даже если начнешь возиться с защелкой, на тебя тут же наведут луч прожектора, а там, чего доброго, еще и стрелять начнут.
Да, та еще смешная фигня. Впрочем, стоит ли ожидать лучшего в доме, где когда-то головы катились с плеч и проливались реки крови? У Лизы это обстоятельство все никак не шло из головы, и теперь она даже жалела, что не прочла книги Боба. Какая-никакая, а все же – подготовка. Непрошеный образ голов, катающихся по дому, будто шары для боулинга, не переставал занимать ее воображение. В
И еще этот
