Он смотрит ей в глаза, и она больше ничего не говорит. Они смотрят друг на друга пусто, и он постепенно приходит к пониманию, что его мать – картонная фигура, этакая двумерная бумажная кукла. В ее существовании нет глубины, нет реальности. Даже сейчас, когда в ее голос вкрадываются властные интонации, он не в силах воспринять ее всерьез.
Плывя на волне черноты в чулане, Джейкоб и Элизабет слышат стук клавиш папиной пишущей машинки, и теперь он заметил то, чего не увидел тогда, – как дрожит нижняя губа его матери, как будто она вот-вот разрыдается или сдуется, будто проколотый воздушный шарик. Возможно, они могли бы сбежать от ужасов Стоунтроу вместе, если бы только он чуть больше верил, что она на его стороне.
– Включи пылесос обратно, пожалуйста, – говорит мама, и Джейкоб слушается. Он поднимается наверх, собираясь пойти в свою комнату и обдумать собственное убежище, когда решает, что должен приложить усилия и все-таки поговорить с отцом.
Его рука скользит по перилам, пока он идет к отцовскому кабинету на чердаке. Запах старых книг наполняет прихожую, в воздухе витает терпкий бумажный дух. Любая искра могла бы вызвать здесь пожар, на чье тушение уйдет не менее двух суток. Дверь слегка приоткрыта, и знакомый стук звучит не иначе как удары по мускулистой плоти. Не музыка сотворения, но аудиозапись боксерского поединка. Его отец воюет – и всегда воевал.
– Бет… – прошептал Джейкоб, понимая, что вот-вот возненавидит этого человека, даст выход злости, которая по прошествии лет никуда не делась.
– Ш-ш-ш.
– Папа?.. – робко спрашивает маленький Джейкоб.
– Я сейчас немного занят, сынок.
Само собой. Он такой всегда – занят тем, что стучит и бьется в его черепной коробке, ища выхода. Папа занят открытием дверей.
– Но я хотел бы…
– Да, хорошо, Джейкоб. Только чуть-чуть попозже.
Его дыхание сбивается, он чуть ли не синеет. Образ Рейчел, шлющей ему любовь, на мгновение застилает все. Теперь в его голосе – командные ноты, будто он общается с музой.
– Послушай меня…
– Не сейчас, – говорит отец, тараща глаза на бумагу; пальцы порхают по клавишам – так быстро, так головокружительно.
– Папа! Я…
– Позже! – Его отец сидит, согнувшись, на своем стуле, его лопатки торчат из спины крыльями горгульи. Ему наверняка уже больно выпрямлять спину. Или даже ложиться.
Джейкоб стоит в дверях души своего отца, потерянный, колеблясь между тем, чтобы сделать еще один шаг в комнату и медленно попятиться назад со своими черными мыслями. Он оглядывается, рассматривая почетные грамоты и премии, аннотированный сборник произведений По, другие научно-фантастические романы, фэнтези и ужастики, небрежно разбросанные по столам и лежащие раскрытыми прямо на полу, тысячи страниц рукописей, сложенные стопками на низких полках в углу гостиной. Однажды они обнаружили семейку крыс, живущих в сундуке с черновиками; папа позаботился о грызунах, не дав их убить, – выпустил на волю, в поля. Повсюду вокруг Джейкоба – странные сувениры из детства его отца, реликвии его деда, секстант моряка Тадеуша и его же подзорная труба, и всякий иной хлам, собиравшийся на протяжении всей истории тихого семейства Омут.
Джейкоб делает еще одну попытку привлечь внимание отца, но его голос ломается от страха и боли, внезапно настигающих безо всякого предупреждения.
– Пап…
– Да сколько можно тебе говорить – занят я! – рычит отец, раскачиваясь на стуле и яростно тыча в него указательным пальцем на слове «тебе», давая понять: единственный, кому нужно уйти – и кто
Бет провела пальцем по шее Джейкоба.
Папа снова поворачивается к своей пишущей машинке, пускается в новую яростную атаку на клавиши.
Джейкоб уходит – совсем не такой напуганный, сердитый или разочарованный, как ожидалось. Каким-то образом в гуще всех этих волнений и событий он пришел к выводам, которые что-то доказывают… а может, и ничего в помине. Он дрожит, чувствуя в лесу своих брата и сестру, всегда сознавая их. По краям глаз зрение размыто слезами, в мозг как будто колют ножами. Пылесос ревет оглушительно громко, словно засасывая бивни и кости мамонтов.
С трудом он добирается до своей комнаты, и там волна тошноты опрокидывает его на колени. Сухие позывы к рвоте ни к чему не ведут, через несколько минут даже приходят какие-то силы, и он забирается на кровать. От слез подушка промокает, и Джейкоб закусывает край одеяла. Сегодняшний день – худший за последние две недели, и рядом нет никого, кто мог бы помочь ему примириться с этим. Он один – такова цена его спасения отсюда, – и его хватает лишь на то, чтобы беспомощно зарыться в подушку ногтями и лицом.
Сопереживая своему прежнему «я», вновь ощущая его в себе, Джейкоб приложил руки к вискам – как будто это произошло с ним снова, здесь, где ничего другого попросту не существовало.
Клавиши стучат громче – папа наконец-то берет верх в боксерском поединке, ведет в счете, обретает контроль.
