– Дня доброго, матушка, – поздоровался я. Огарёк и Трегор кивнули. – Не видали ли чего диковинного в последнее время?
Старуха пожевала губу и вышла к нам, скрипнув калиткой.
– Сами-то вы кто такие? – осторожно спросила, щурясь на нашу одежду: искала, должно быть, какие-то признаки нашей принадлежности к дружине или какой гильдии, но мы озаботились тем, чтобы выглядеть, как простые путники.
– Охотимся, матушка, – ответил Трегор. – Вот, говорят, где-то звери невиданные ходят, воют ночами. Слышала, нет?
– Слыхала, – согласилась она и остановила взгляд на Огарьке. Сокол беспокойно переминался с ноги на ногу, и я боялся, что от волнения его морок спадёт… что-то будет со старухой, если заезжий молодец на её глазах станет зелёным кожей? Ох, пойдут же слухи о проснувшихся раньше времени нечистецах! Назовут дурным знамением, не иначе.
– Не расскажешь ли? – поторопил я её.
– Погань ходит одна, – выплюнула старуха с неожиданной яростью. – Замирает всё ночью. Одни пьяницы в трактире сидят допоздна, а добрый люд закрывает и двери, и ставни да сидит тихо, пока петух не запоёт.
Мы с Трегором и Огарьком переглянулись.
– Что за погань? Давно это у вас?
Старуха облокотилась на забор и задумалась.
– Да не. Недавно. Дней несколько, точнее не скажу.
– Это звери? Может, медведи-шатуны? – спросил Огарёк.
Старуху этот вопрос, видимо, возмутил:
– Какие тебе шатуны! Что я, медведей за всю жизнь не видала? У Великолесья как-никак живём! Не-е, это не звери, не люди и не нечистецы, уж я знаю. Это навь. Жуть. Встали мёртвые, те, кто давно уже мёртв, да взялись пугать живых.
– Нави? – Огарёк шагнул вперёд. – Почему вы так уверены?
– То-то ж. Ещё моя бабка-ворожея говорила: если кто захочет волхвовать, так пусть волхвует травами и словами, да только не смеет играть с жизнью и смертью, иначе Владычица Яви разгневается. Видать, кто-то волхвовал не так, как положено.
Я стиснул зубы. Конечно, была у меня на примете одна такая незадачливая ворожея – её ли рук это дело?
– Благодарю. – Я положил руку на грудь и поклонился старухе. Она цокнула языком, но явно была польщена. – Идём.
– Что ты собираешься делать? – спросил Огарёк, поравнявшись со мной.
– Снимем комнату в трактире. Дальше – увидим.
– Думаешь, навей убьёт ваша с Трегором сила?
– Нави и так мертвы. Говорю же тебе, увидим. Сперва я хочу узнать, насколько правдивы слухи, и встретиться с навями лицом к лицу. Что будет дальше… не имею понятия.
Я стоял у окна, затаив дыхание, чтобы не замутняло стекло. Давно стемнело, а значит, вот-вот должна была начаться та «жуть», о которой так много говорили в последнее время.
– Ну что? – шёпотом спросил Огарёк. Я дал ему знак замолчать.
– Слушаю.
Я весь напрягся струной, казалось: вот-вот, вот сейчас что-то произойдёт. Но Серебряная Мать равнодушно лила сизое молоко сверху, деревня спала, только доносилось снизу пьяное пение двух мужиков, не отказавшихся от браги даже под страхом навей.
Я уже думал: не привиделось ли чего местным? Может, добавили в брагу слишком много полыни, вот и мерещится всякое? Но нет, всё же я верил своим людям, верил тем, кто пять зим назад поверил мне самому и признал меня князем.
Наконец, мои уши уловили звуки. Сначала они воспринимались как неясный гул, вроде ветра в вершинах деревьев или эха далёкого грома, но постепенно становились явственнее. Что-то гудело и выло, тоскливым плачем обращалось к небу, словно нанятые на похороны старухи-плакальщицы. Я поднял палец, привлекая внимание Огарька. Он прижался ухом к стеклу и приоткрыл рот, а я продолжал всматриваться в мрак до боли в глазах.
– Будто бежит и топочет что-то, – прошептал Огарёк.
– Идём, – уверенно произнёс я и повязал на лицо заготовленный платок – раз местные боялись, что вернулись безликие, нельзя исключать того, что тут могла завестись какая-то новая неведомая хворь. Трегор молча надел маску и натянул капюшон до самых прорезей для глаз.
– Куда? С ума сошёл? – всполошился Огарёк.
– Хочешь – оставайся, – пожал я плечами и кинул ему тоже платок – знал, не останется. Так и вышло.
Мы спустились, миновали поющих пьяниц и незаметно выскользнули наружу, плотно заперев за собой дверь. Я вытащил кинжал из ножен и напрягся, вслушиваясь и всматриваясь. Огарёк и Трегор встали по бокам от меня, тоже держа наготове оружие.
Вои и стоны становились громче, но звучали будто где-то вдалеке. Я дал знак, чтобы Огарёк с Трегором шли за мной, и стремительно, но осторожно двинулся навстречу шуму.
До нас доносились хриплое конское ржание, топот копыт и ног, плач и визги, но мы не видели ничего, что могло бы издавать эти звуки. Я никогда не встречал ничего настолько странного: даже Истод с его безликими были понятнее, потому что тогда я хотя бы видел, с кем борюсь, а тут – ничего. Наваждение, вражья шутка, насмешка – что угодно, но только не истинный враг. Хотя излишняя бравада могла бы стоить нам жизней, если бы мы недооценивали эту невидимую и неведомую «жуть».
