– Ты считаешь, что я больше не смогу испортить репутацию твоего войска? Что, солдаты по пути снасильничали немало девиц?
– Ивель!
Я прикусила язык: мне не хотелось, чтобы он выгнал меня снова на морозную ночь, тем более сейчас, когда меня колотило от недавней ворожбы.
– Тебя попросил кто-то из церковников, верно?
Раве налил нам обоим вина. Теперь я видела: он надел на себя маску безразличия и выглядел отстранённым, словно на важном приёме. Я, несмотря на слабость, выпрямила спину. Приём так приём.
– Царь упомянул в письме, что ты нужна нам.
Я поперхнулась вином. Бордовые капли упали на скатерть.
– Царь? Сезарус? Раве…
– Я не сошёл с ума и не держу тебя за дурочку, – выплюнул он. – Вы с этим твоим Ферном затеяли какие-то хитрые игры, а я только теперь узнал, что Сезарус потворствует им. Одно дело – мирно навязать людям новую, удобную для всех веру, но воплощать эту веру чьими-то руками… Ты хоть понимаешь, во что ввязалась, Ивель?
Я промолчала, продолжая ковырять ножку перепела. Я прекрасно понимала, во что и ради чего ввязалась. В борьбу за свою свободу и жизнь брата. В бой за себя и семью. А остальное мало меня волновало. Если по ходу действий это приведёт к налаживанию отношений с Княжествами – прекрасно. Если Раве развяжет войну – будет отвратительно. Но воскрешённый Лагре сможет всё исправить.
– Они хотят сделать из тебя того, о ком сами говорят. Хотят, чтобы ты стала Милосердным.
Я подняла на Раве глаза. Кусок уже не лез в горло.
– Я? Милосердным? Что ты говоришь? Милосердного нет, но мы должны заставить людей поверить в то, что он есть.
Раве улыбнулся так, словно жалел меня.
– Ты не видишь дальше своего носа. Вот же – Милосердный. Лечит сломанные ноги прикосновением. Поднимает мёртвых ворожбой. Ходит среди нас, закутанный в чёрное. Ни одна проповедь не сообщит тебе о том, мужчина он или женщина. Порой верить в то, что твоё божество – красивая женщина, куда приятнее, чем в то, что ты молишься могучему воину.
Если бы я не была такой уставшей, я бы расхохоталась, а потом высказала бы ему всё, не стесняясь в выражениях. Но что-то в тоне Раве, в его позе и словах заставляло меня поверить ему.
– Пусть я буду Милосердной для себя и Лагре. Если тебя это успокоит, пусть. Так что, я теперь, что-то вроде боевого знамени? Меня нужно беречь и показывать нищим? Или я по-прежнему вольна заниматься ворожбой на могильниках?
Раве устало отмахнулся и взлохматил волосы.
– Решим утром. Пока достаточно того, что я вернул тебя, а ты меня простила.
– Я этого не говорила!
Но Раве не слушал. В шатёр принесли перегородку, спальное место, ещё одну лоханку с горячей водой и ворох каких-то тряпок. Я уставилась на всё это добро, вопросительно приподняв бровь.
– Теперь ты живёшь в моём шатре. Царь ясно дал понять, что нам нужна ты – ворожея мёртвых. Умывайся и меняй наряд, я пойду проведаю солдат.
Я не знала, чему больше удивляться: переезду, «ворожее мёртвых» или тому, что Раве лично решил обойти своих подчинённых. Дождавшись, когда шатёр покинут посыльные, я скинула одежду, наспех вымылась, надела ночное платье и нырнула под одеяло, чтобы мгновенно заснуть и назавтра всё обдумать.
А под утро на нас напали.
Ни караульные, ни посланные вперёд лазутчики не успели ничего понять. Если есть в этом мире что-то настолько тёмное, потустороннее и необъяснимое, то это – княжеские войска.
Только потом я разобрала, что сперва лучники зашли сбоку по берегу и бесшумно сняли караульных. Затем пустили по шатрам и обозам огненные стрелы, и пока солдаты были заняты пожарами, со стороны равнины на лагерь напала конная армия. Они налетели так быстро, что их услышали только тогда, когда поздно было давать отпор: люди Раве едва успели поднять щиты и взяться за оружие.
В наш шатёр тоже попала стрела. Я проснулась и увидела над собой пламя, а потом обгоревшая ткань начала падать на меня. Тогда же Раве дёрнул меня за руку, поднимая.
– Скорее, Ивель! На нас напали. Обувайся!
Со сна я ничего не понимала. Наспех засунув стопы в сапоги, я кинулась к своим вещам, но ноги заплетались, словно я накануне перебрала с хмельным. Раве бросил мне одеяло, схватил за плечо и вытолкал из шатра, не дав захватить даже плащ.
Снаружи творилось невообразимое. Солдаты в спешке снаряжались, вскакивали на лошадей, бесцельно метались, тщетно пытаясь выстроиться в строй; лекари, конюхи и стряпчие старались потушить шатры и провиант. Раве остановил какого-то солдата, уже успевшего надеть доспехи и взять оружие, и впихнул меня в его руки.
– Стельден, береги ворожею! Она нам понадобится, это приказ Сезаруса!
Раве устремился в толпу, на ходу раздавая приказы. Завидев командующего, солдаты перестали походить на разбежавшихся кур, их действия стали более собранными и слаженными. Стельден грубовато схватил меня за локти и потащил куда-то прочь, за пылающий шатёр командующего, а оглянувшись, я увидела, что Раве собирает пеших и лучников в строй. У меня проскочила глупая и мелочная для моего положения мысль: «Жаль, что все мои вещи и рисунки антиквара бесславно сгорят».
