Народ заголосил удивлённо, стрельцы скрутили степняков и подвели ко мне.
Я смотрел в лица степняков: дерзкие, нисколько не раскаивающиеся. Один в открытую ухмылялся белыми зубами, и кто-то из стрельцов пнул его рукоятью в хребет.
– Хватит лыбиться, князь на тебя гневается!
– Нам этот сиротский князь позволил ходить по его землям, – осклабился другой.
– Я не позволял воровать и обижать моих людей, – ответил я как можно более холодно. Несмотря на бушевавшую внутри меня бурю, я старался сохранять княжеское достоинство. Было бы худо выйти из себя прилюдно – сейчас, казалось, весь Топоричек собрался поглазеть, и нипочём им была начинающаяся метель. – Скажи, степной боец, как твоё имя?
– Велар, – ответил он уже без усмешки.
– Скажи-ка, Велар, – я приблизился к степняку так, что мог чуять запах морошкового вина из его рта, – что у вас делают с ворами?
Тот побледнел, но не отвёл дерзкого взгляда.
– У нас выкалывают оба глаза. Но у вас-то иные обычаи, слыхал.
Я хмыкнул, обдав его облачком пара от своего дыхания.
– У нас иные, ты прав. Но видишь ли… Если тхен Алдар считает, что его людям дозволено делать на моих землях всё что угодно, то я могу посчитать, что мне дозволено делать с его людьми на своих землях всё, что мне угодно. Это ведь справедливо?
Задав вопрос, я обернулся на зевак. Люди загудели – не то соглашаясь, не то просто радуясь и удивляясь, что к ним пожаловал сам князь. Их поддержка придала мне сил.
Степняки уже не выглядели дерзкими и довольными собой, они будто сдулись и украдкой переглядывались, гадая, что же сделает с ними князь-чудовище. Сиротский князь.
Мне бы судить их так, как обычно поступают у нас с ворами: отрубить каждому по пальцу на ноге, пусть хромают. Но в тот раз что-то острое буквально разрывало мою грудь изнутри, и ярость застилала разум настолько, что даже дышать было больно. Стрельцы крепко держали степняков и внимательно меня слушали, всё равно что гончие псы на охоте. Мне нравилось это. Мне нравилось знать, что я имею неограниченную власть над четырьмя людьми Алдара – прямо сейчас, когда Огарёк томится у него в плену.
– Выколоть им глаза, – громко возвестил я. – А затем – повесить у Тракта. И не снимать тела до самой весны. Пусть каждый степняк видит своих товарищей и думает, прежде чем обокрасть кабатчика или снасильничать над девушкой.
Народ загудел громче – кто-то восхищался, кто-то неуверенно возражал. Старший дозорный уставился на меня с недоумением.
– Княже, но у нас ведь пальцы отрубают…
– Если так хочешь, можешь ещё и отрубить им пальцы, – согласился я. – Выполнять! Приеду через три дня, тела должны висеть на виду.
Степняки начали вырываться и что-то кричать на своём языке, но стрельцы заломили им руки и потащили к острогу. Я проводил их взглядом, с мрачным удовлетворением отмечая, что большинство местных согласно кивали головами.
Только вскочив на коня, я увидел, что ко мне бежит запыхавшийся староста в распахнутом кафтане.
– Князь, государь, мне тут сообщили, что ты пожаловал… Прости, что так… Что… Что же?
Одышка мешала ему говорить, да и вообще он выглядел жалко. Я снисходительно улыбнулся ему и сказал:
– Следи лучше, чтоб твоих людей не обижали. Остальное стрельцы расскажут.
Я пришпорил коня, и тот сорвался с места, вздымая облака снега. Мы повернули обратно на Горвень, и за спиной я слышал страшные крики, приглушённые расстоянием.
Удивительно, но на душе мне стало легче.
Упрямство отличало меня от всех остальных князей. Упрямство и своеволие. Я всегда поступал не так, как было принято, а так, как хотел сам. Князь-самодур – так стоило называть меня. Если другие князья не брезговали собирать думский совет, то я ещё не разу его не созывал, полагаясь только на самого себя и на своих верных помощников, тех, кому доверял как самому себе.
Быть может, и стоило созвать совет, чтобы не одному решать, как теперь говорить с тхеном и что сделать для Огарька, да только Нилир всё решил за меня.
После Топоричка я залетел в «Золотого сокола» – трактир старого Арокоса, где я любил пропустить кружку, будучи ещё не князем, но княжьим гонцом. Разумеется, я попросил налить мне браги, да покрепче – выпил стоя, залпом, не садясь за стол.
После «Золотого сокола» вернулся в терем и, едва войдя в зал, понял: меня ждут.
За столом сидел Нилир с частью дружины. Я запнулся на нетвёрдых ногах, нахмурился и грузно опустился в своё кресло во главе стола. Сперва сложил перед собой руки, но мне спьяну показалось, будто кожа приобрела странный цвет, смотреть на это было неприятно, и я поспешил убрать руки на колени.
– Что, всем разболтал? – мрачно спросил я Нилира и жестом призвал чашника. – Налей-ка мне выпить, малец.
– Не довольно ли хмельного? – Нилир покосился на удаляющегося чашника. – А насчёт твоей колкости – сделаю вид, что не заметил. Не разбалтывал ничего, князь. Думаешь, никто не понял, что произошло? Медведь-то такой один. Весь двор обсуждает.
Я выругался.
– И чего ты собрал своих орлов? Задумали чего?
