Почти все дни я проводила у Огарька, иногда оставалась и на ночь. Мне не хотелось думать о том, что с ним делали в плену, я только благодарила все высшие силы за то, что меня саму князь просто бросил в темницу, и то ненадолго.
Огарёк спал, а я гладила его по руке. Его глаза были перевязаны, чтобы ни князь, ни я, ни кто-либо ещё не видел ожогов. Я слышала, воевода Нилир даже предлагал заказать у вышивальщиц повязку, украшенную жемчугами и золотом, плотную и красивую, такую, чтобы не стыдно было с ней появиться на людях, но князь упрямо вязал Огарьку льняную тряпицу, такую, какими перевязывали раны бойцам. Будто старался кому-то доказать: это временно, заживут раны, снимем перевязь, а сокол станет ещё здоровее, чем был.
Я осторожно отодвинула повязку. Огарёк даже не шевельнулся, когда мои пальцы скользнули по коже, покрытой шрамами. Увы, моя ворожба мало ему помогала. Я смогла залечить раны, ссадины и кровоподтёки, а первый день его исцеления вспоминала с содроганием – тогда я чувствовала себя ужасно потерянной и бесполезной, это чувство нагнетал и князь, разрывающийся от ярости и горя. Раны Огарька быстро затянулись, шрамы на месте глаз перестали выглядеть такими страшными, но это было всё, что я могла сделать, не более. Не в моих силах было вернуть ему глаза. Этого никто бы не смог, да только князь не желал этого понять.
– Кречет, это ты? – прошептал Огарёк сонно.
Я грустно улыбнулась.
– Нет, не он. Я Ивель. Падальщица из Царства. Но князь зовёт меня ворожеей. Я присматриваю за тобой.
– Из Царства… Не та ли пленная, что мы подобрали после битвы?
– Та, – неохотно признала я.
Губы Огарька тронула усмешка.
– Тогда я хотя бы помню, как ты выглядишь. Ты высокая, с белыми волосами, да?
Он протянул руку и стал шарить в воздухе. Я поймала его пальцы, слегка пожала и положила руку поверх одеяла.
– Ты верно меня описал. Позвать князя?
Огарёк приподнял голову над подушкой, будто всматривался в темноту. Его движения были неуклюжими, мечущимися, и мне было даже неловко на него смотреть.
– Ночь сейчас? Или день? – спросил он так, будто извинялся за глупый вопрос.
– Ночь. Уже ночь. Слышишь, как тихо кругом?
– Да… слышу.
Он опустил голову обратно и вздохнул.
– Тогда пусть отдыхает. Не будем тревожить. А ты чего сидишь? Не хочешь спать?
– Так князь велел. Я не хочу обратно в темницу.
Огарёк хмыкнул.
– Значит, боишься его. И правильно. В груди Кречета – огонь, и горе тому, кого он задумает опалить.
Я встала, плеснула в чашку травяного отвара, замешанного с лесной водой, которую принёс Смарагдель. Князь приказал поить Огарька каждый раз, когда он просыпается, – надеялся, что соколу ещё что-то может помочь. Да, пленение навредило не только его телу, но и духу: поначалу Огарёк метался во сне, кричал и не допускал к себе никого, кроме князя, но теперь поуспокоился немного и уже третью ночь спал без снов. Я сомневалась, что ему может стать лучше – глаза не вернуть, остальные раны на теле затянулись, а ранам душевным помогут не снадобья, а только время.
– Почему ты зовёшь его Кречетом? – спросила я и сунула в руку Огарьку чашку. – Выпей, он хочет, чтобы ты чаще это пил.
Я помогла Огарьку сесть и проследила, чтобы он не пролил на себя отвар. Огарёк глотнул и сморщил нос.
– Если ты попытаешься меня отравить, Кречет тебе этого не простит. Да, я зову его Кречетом, но для тебя он останется князем Лерисом Гархом.
Он сказал это ядовито, будто думал, что я тоже начну так называть князя. Ну уж нет, для меня он всегда будет мёртвым князем и князем-чудовищем. Сближаться с ним я никак не хотела, разве что разузнать о нечистецкой ворожбе.
– Разумеется, останется, – холодно ответила я. – Ложись, я попробую ворожить над тобой.
– Лишь волосок с моей головы упадёт – он не простит, – буркнул Огарёк, но всё же послушался и лёг. – Что делать будешь?
Я осторожно сняла его повязку и поджала губы, глядя на лицо, кажущееся пустым. Ожоги выглядели гораздо лучше – что уж там говорить, зажили полностью: кожа там была бледно-зелёной, глянцевой, похожей на юную листву. Мне не хотелось говорить ему о том, что князь заставляет меня не прекращать попыток, никак не поверит, что глаза не вернёт ни моя ворожба, ни сила нечистецей. Я боялась дать Огарьку ложную надежду, боялась, что ему станет только хуже.
– Что там трогать, – буркнул он. Я шикнула, велев замолчать. Мне нужно было сосредоточиться.
Ворожба откликалась, но совсем слабо – покалывала кончики пальцев и замирала, будто никак не могла выбраться из моего тела. Над чем тут ворожить? Ран нет, пустые глазницы затянулись тонкой молодой кожей, и я знала, что всё впустую, но хотела честно ответить князю, что пыталась.
– Тебе уже лучше, – сказала я, подбадривая сразу и Огарька, и себя. – Но тебе стоит поспать.
– Только и делаю, что сплю. Уже и не различишь, где сон, а где явь.
Мне нечего было ему ответить. Наверное, это правда ужасно – не знать, день сейчас или ночь, пребывать в вечной темноте и стать зависимым от других. Я вернула повязку на лицо Огарька и подумала, что расшитая жемчугом и правда подошла бы ему лучше льняной тряпицы.
