— Вот вы их и заберите…
Вышел на Невский, ветер крутил снежную пыль на торцах мостовой, подумал было, что надо бы опустить подарок в первую попавшуюся урну, и вдруг наткнулся взглядом на дамочку лет тридцати — та неторопливо вышагивала по краю тротуара, будто прогуливалась.
Подошел.
— У вас… супруг есть?
Не отскочила, не побежала, только улыбнулась.
— А что?
— Вот… — протянул часы. — Подарите ему. На день рождения.
Снова улыбнулась.
— А ты… не узнал меня, матрос?
Зоя… Но ведь этого не может быть?
Провел трясущимися пальцами по мокрому лбу, взглянул — никого…
Только легкий снежок занавешивает дома погребальным покровом.
«Я сошел, спрыгнул с ума… — пронеслось. — А… часы? Где они?»
Пустой вопрос…
В поезде не сомкнул глаз, все читал, читал… Под утро понял: предсказание найдено. «Тогда, алея над водной бездной, Пусть он угрюмей опустит меч, Чтоб с дикой чернью в борьбе бесполезной За древнюю сказку мертвым лечь».
Его арестовали на перроне Петроградского вокзала в Москве, привезли на Лубянку, заперли в одиночку. Он пытался отмечать часы, но в какое-то мгновение, под утро, сбился со счета и уснул. Знакомый голос что-то бубнил в ухо, вдруг понял, что это — Феликс. Ну, конечно… Оторвать головы и ноги кучке захребетников, отобрать у них подло нажитое имущество и раздать бедным — как же это просто… Зов нестерпимый, вызов невероятный. Всем грабителям, всем живущим ложью.
А как же… любовь?
Сколько их было — всяких: кудрявых, мордатых, толстозадых и даже одна кривая. Но ведь все они — не любовь?
А… Мария?
Любовь. Безответная. Но самая-самая. Самая…
Только мимо, мимо…
А почему?
Вот еще бы мгновение. Всего одно. И кто знает…
Но революции не нужны мгновения. Ей надобны не жертвы. Герои ей потребны. Остальное — мусор истории…
И сколько ни восклицай, сколько ни призывай или там — доказывай — всё равно одни, придя к власти, станут жить и дышать, а все остальные работать, работать, работать. Без надежды и воздаяния. Так было — так будет. Люди в жилетках вновь и вновь будут определять: этим — вечный труд.
Этим — песни о новой счастливой жизни.
Как жаль, что не удалось опустить меч, дабы издохла гидра древней сказки. Как жаль…
Последнюю ночь он проспал спокойно и благостно. Без снов.
Утром вошел человек без лица и приказал повернуться к стене.
Выстрела он не услышал.
Утром 28 января 1919 года Дзержинский пришел в кабинет Ленина в Кремле и сухо доложил:
— Операция по Романовым завершена.
Ленин выслушал молча и спокойно. Спросил:
— И никаких осложнений? Вы уверены, что они не возникнут?
— Уверен, Владимир Ильич. Слишком много предположений и версий. Их никому и никак не удастся проверить до конца.
— Это замечательно! — Вгляделся в лицо Феликса. «Фанатик…»
Засунул большие пальцы в кармашки жилета, усмехнулся весело:
— Вы вот что… А пустите-ка слух: мол, советвласть никому не мстит, а посему все Романовы отправлены в Сибирь, там им выделили надел земли и они стали крестьянами! Гуманно, буржуазно, в это поверят все!
— Гениально! — восхитился Дзержинский. — Но… зачем, Владимир Ильич?
— Вот! Вы не читали Нечаева! 1 — огорчился Ленин. — А зря! Навет в нашем деле, слух — подчас сильнее самой революции, дорогой товарищ! Через сто лет, если возникнет надобность у революционной партии рабочего класса, — это сработает как бомба! — И рассмеялся тонким серебристым смехом.
И Дзержинский тоже засмеялся: как просто! Как доходчиво! Вот бы дожить и проверить…
И, словно угадав мысли соратника, Ленин произнес:
— А вот проверки и не требуется, дорогой друг! И знаете почему? Да потому, что толпа верит не глазам своим, а тому, во что хочется верить! Могучее оружие нашей партии! На века.
Дзержинский молчал. Ошеломляющая правда ленинских слов была столь очевидна, что говорить расхотелось.
Молчание понятнее слов.
Если дело общее.
