В 1976 году, во время работы над телесериалом «Рожденная революцией», я отправился в МВД СССР, в Управление уголовного розыска. Замнач этого управления был одним из консультантов фильма и помогал выстраивать документальную основу. Я просмотрел дела давно минувших дней, сделал необходимые выписки и уже собирался уходить, когда замнач принес объемистую папку. «Это осталось после нашего сотрудника, — сказал генерал. — Он умер, для нас эти записки из прошлого — обыкновенный хлам, а вы, возможно, и воспользуетесь. Когда-нибудь. Дело в том, что это не имеет отношения к работе милиции. Это — из прошлого госбезопасности. Люди эти давно умерли, оперативные разработки потеряли всякую актуальность».
Я прочитал содержимое папки. Два автора писали, почти одновременно, об одном и том же — о парне из семьи ленинградского чекиста и офицере Российского общевоинского союза («РОВсоюз»), направленном в СССР с разведывательной миссией.
Я мало что изменил в этих рукописях и еще меньше додумал. Просто дописал кое-что, дабы соприкосновение этих двух судеб читатель ощутил явственнее и сильнее.
Не прикасайтеся Помазанному Моему…
Ночь ползает за окном, белесый мартовский сумрак; чернеют деревья; снег — серый и грязный, и низкое небо. Истертая декорация в Мариинском: «Жизнь за Царя». И Сусанин: «Ты взойди, моя заря…»
Никки спит под образами, полог раздвинут (сказал, что душно), язычки лампад бросают на лицо нездешний свет: видит Господь и слышит. Разве может быть иначе?
Села в кресло, теперь его лицо хорошо видно: подергиваются щека и веко, мешки под глазами. Как постарел… Никки, Никки, ты теперь похож на Михаила Николаевича, четвертого сына императора Николая Павловича. В гробу — у него было твое лицо. Теперешнее. И даже крышка гроба с бриллиантами — право, так мило и странно, — что она могла изменить? Вот, капелька покатилась по щеке и застыла. Неужели ты плакал когда-нибудь? Не видела… Разве что отвернешься и замолчишь… А рассказать тебе, как две недели тому проснулась ночью? Крики, выстрелы за окном и страшная мысль: дети. Нужно бежать к ним. Спасти. Ах, Никки, но разве толпа слышит голос Господа? Силы зла призвали ее на погибель, и вот — она идет, сметая все на своем пути. «Пусть она, старая б…ь, увидит своего е…я! Вперед, товарищи!» Подбежала к окну босиком, отодвинула край занавеси. Боже, сколько их… Страшные рожи, свиные рыла хохочут и визжат и держат под мышки белого мертвеца с румяным лицом. Глаза вылезли из орбит, черные волосы — грязная шапка, а борода, какая борода, клок бог знает чего… Отец мой, святый Григорий, за что нам такое?
И хриплый крик (из недр Ада):
— Смотри! Смотри, старая сука!!
Боже, зачем? И разве я стара? Это же неправда, неправда! Но они держат Григория за… Язык не повернется назвать… это. Они тащат его за… это. Тащат и кричат, на одной ноте, такой страшной, такой нечеловеческой.
И он идет за ними. Он делает несколько шагов и падает лицом в снег, а они танцуют вокруг, взявшись за руки и приговаривая невнятно. Так делают дети. Но ведь они не дети. Что же случилось? Что?!
