На другой день — солдат охраны. Стоит в коридоре, у дверей, и мне, одними губами: «Послушайте… Я не желаю вам зла. Вы любили его…» «Кого?» — отвечаю невольно. Он едва заметно шевелит плечом: «Его… Григория. Вам интересно станет. На Воронью гору отвезли. Сложили поленницу. Возложили (так и сказал). Он долго не хотел заниматься…». Перебила: «Чем?» — «Ну! Непонятливая вы! Пламя — оно занимается. Вот и он — не хотел, значит…» У меня не шевелится язык: «А… потом?» — «Потом занялся! Да еще как! Встал с полен два раза, оскалился! Или… осклабился?» Я теряю дар речи… Так хочется рассказать все моему дорогому душке… Он поймет, мы вместе всплакнем, вспомним… Но — нельзя. Он и так пережил столько. Могилев, Ставка… Какой ужас! Смертный! Они отвернулись от павшего государя! Они — мерзавцы, вот и все! Как он рассказывал страшно: поезд пошел, набирая ход, и — пустой-пустой перрон, и только нелепая фигура в шинели делает несколько робких шагов вслед: генерал Алексеев. И машет рукой — незаметно, чтобы потом не обвинили революционэры… И стройные адъютанты, которым так верил, которых знал, с которыми дружил с детства. Все убежали в ночь. Если бы я была рядом тогда… Если бы… Как горько прочитал он строчку из дневника (никогда прежде не делал этого): «Кругом трусость, подлость и измена». Я говорю: «Всего лишь год тому, как Ломан привел милого русского крестьянина, белоголового, помнишь? Крестьянин читал стихи. Сказал: «Наша Россия — голубень, ваше величество!» А я ответила: «Как грустна наша Россия, как грустна…» И он повторил: «Сердце гложет плакучая дума…» Вот и сейчас…
Мне было шесть лет, когда я впервые услышал этот рассказ от Ульяны. За смысл ручаюсь, слова же… Наверное, они были весомее и проще. Это я понимаю сегодня, спустя много лет. Очевидец рассказывает иногда подробно, иногда — сжато, зачастую — красочно и всегда — если событие трагично только суть. Позже я понял, что цветистые подробности свидетель, как правило, опускает — зачем возвращаться, пусть даже только словом — в кровь, смерть, предательство? Помню, спросил: «Откуда ты все это знаешь?» Она улыбнулась загадочно…
Минули годы, жизнь закрутила-завертела: десятый класс, экзамены, нужно решать — что дальше. Впрочем, этот вопрос давно уже решен, пусть и не мною…
Мой отец, Дерябин Алексей Иванович, в органы госбезопасности пришел на заре советской власти, в огненном девятьсот девятнадцатом, когда крах Советов (что бы там ни писали учебники) стоял даже не в повестке дня, а у порога. Шесть фронтов, из них два — внешних, разутая, раздетая, ничему не обученная армия, под командой вчерашних митинговых горлодеров или подпольщиков, больше похожих на капризных и требовательных детей, нежели на командиров. Внутренняя свара в партии большевиков, соперничество талантливого негодяя Троцкого с тупым и бездарным интриганом Ворошиловым, провал на Волге, ошеломляющий разгром красных под Нарвой и Псковом — ничто не располагало и не предполагало продления полномочий Владимира Ильича. Да и потом, как бы по окончании схватки, — Кронштадтский мятеж и шесть тысяч матросов под лед, из пулеметов; Тамбовское восстание, сто пятьдесят тысяч; там голод, холод; я спрашивал себя: что позволило советской власти не выпустить из рук единственный, крохотный шанс? И отвечал: ЧК! У нее было много названий потом, но суть всегда оставалась прежней, задуманной основателями: Феликсом, Менжинским и прочими — мелкими и средними. Когда требуется на пустом месте, из ничего, создать общество новых людей, а точнее — устойчивый миф, — тогда есть только один путь: призвать мясников, и они проредят стадо.
Но это — позднейшие размышления. Путь к ним был долгим и тернистым.
