– Мерзавец! Подлец! Гаденыш! Сволочь! Убить его мало! Скотина поганая!
Ругаться и произносить бранные слова – даже достаточно мягкие, цензурные – было настолько нехарактерным для профессора, что звучали они в его устах странно, неорганично – словно иностранец разговаривал по-русски с акцентом.
Когда он иссяк, Виктор осторожно переспросил:
– Вы о ком?
– О Чуткевиче твоем, о ком же еще!
– Да? А что он такого сделал?
– А ты не знаешь? Ты не видишь?! Ведь он уничтожить меня хочет! Заговор против меня плетет! Макиавелли несчастный! Кардинал Ришелье! Параноик! Скот паршивый! Но я не буду молчать и тихо ждать, пока он меня прихлопнет! Я сам, сам ему все скажу! И еще посмотрим, кто кого!
– Простите, Петр Николаевич, – осторожно, как Коняев часом ранее, поинтересовался водитель, – а какие у вас имеются основания, чтобы думать о Борисе Аполлинарьевиче плохо?
– Основания?! – сардонически воскликнул профессор, но не снизошел, как это случилось часом ранее в кабинете врача, до пояснений. Лишь припечатал коротко: – Были б основания – я вообще его убил бы! А если серьезно: знаю, Виктор, очень хорошо знаю я, что наш главный босс творит и что замышляет!
– Но он ведь так хорошо всегда о вас отзывается.
– Это только маска! Чуткевич – подлец и не остановится для достижения своих целей ни перед чем! – пафосно воскликнул Остужев и высокомерно, в горделивой отстраненности, замолк, по-наполеоновски сложив руки на груди.
Километра три по пробкам прошли в молчании, а потом профессор вдруг скомандовал водителю – совершенно спокойным голосом, без малейшей тени шизоидности:
– Давай-ка, на канал пока не езжай, припаркуйся здесь, мне поговорить с тобой надобно.
Виктор послушно остановил «Мерседес», и они спокойно побеседовали.
И, как следствие, ни в какую аптеку, ни за каким «могучим лекарством» не заехали.
Около шести вечера Гамбизонов привез Остужева на канал.
Ввиду того, что к ночному эфиру ожидали самого Шалашовина, режим безопасности в офисе «XXX-плюс» был значительно усилен. На входе, у рамки, помимо обычных ленивых охранников, нес вахту один из телохранителей губернатора. Он цепко осмотрел Остужева и внимательно изучил его удостоверение.
Разумеется, при подобных мерах контроля ни один боевой пистолет пронести в офис было никак невозможно. Но профессору это и не требовалось. «Макаров» уже спокойно лежал в сейфе в его кабинете.
В состоянии мрачной задумчивости, в компании неизменного Гамбизонова, ученый поднялся к себе. Хмуро кивнул, прощаясь, водителю и, едва поздоровавшись, прошел мимо своей Эллочки. Секретарша вопросительно глянула на шофера – мол, что это с ним? Тот изобразил правой рукой шевеление в воздухе, словно электрическую лампочку ввинчивал. Типа, что-то не в себе сегодня подопечный. Девушка понимающе кивнула.
Следующие пару часов Петр Николаевич сидел тихо, как мышка. Эллочка, соскучившись и решив, что гроза, наверное, рассосалась, решилась побеспокоить профессора. Вызвала его по интеркому, прожурчала:
– Вы не проголодались? Я могу ужин принести.
– Да? Ужин? – после паузы и, как человек не в себе, с определенным недоумением откликнулся Остужев, словно даже не подозревал в себе способности принимать пищу. – Да, принесите, пожалуйста, Эллочка, салатик мне какой-нибудь и супчик.
Столовая в офисе находилась на нижнем этаже, а Чуткевич, инструктируя Эллочку, когда принимал на службу, строго наказывал, что надо следить, чтобы профессор правильно питался.
Спустя пятнадцать минут девушка притащила в кабинет своего босса поднос, прикрытый льняной салфеткой. Расставила кушанья по столу. Ученый едва заметил ее, он сидел, погрузившись в чтение толстой черной книги. Секретарша с удивлением заметила, что на обложке золотыми буквами вытеснено ПСАЛТЫРЬ – сроду материалист Остужев не бывал замечен в интересе к богослужебным или библейским текстам.
Она вернулась к себе в предбанник, а спустя пару минут звякнул интерком.
– Зайди, – буркнул начальник.
– Кофе вам захватить? Двойной эспрессо, как всегда?
– Не надо. Сама появись.
Когда Эллочка заглянула к Остужеву в кабинет, глаза его, что называется, метали молнии. Глядел он на нее яростно и подозрительно.
– Это что за суп ты мне притащила? – промолвил он зловеще.
– А шо такое? – Девушка прибыла в Белокаменную с Украины, зацепилась за столицу давно, однако в минуту сильного душевного волнения акцент ее, бывало, выскакивал в речи, словно неожиданное икание.
– Суп – горький! – разъяренно гаркнул профессор. И попер на девушку: – Что ты подлила туда? Подсыпала?
– Я?! – поразилась Эллочка, и слезы встали в ее прекрасных голубых глазах. – Подлила?
– Это Чуткевич тебе приказал отравить меня?
– Да шо вы такое говорите?!
– Я давно знаю! Ты на него работаешь! Ты про все мои дела ему сразу докладываешь – как с той теткой, Кординой, матерью Ксении Колевановой! Но это ладно! Стучала бы ему и стучала! Работа у тебя такая, секретарская! Но травить меня – это слишком! Признайся: это ведь он тебе приказал? Чуткевич?! И средство дал? А?! Говори!
