У всех на голове широкополые шляпы, защищающие от гималайского солнца, безжалостного на такой высоте – солнечные ожоги и слезающая кожа были моим проклятием последние недели, вероятно, как и для Сэнди Ирвина. Мужчины просто нахлобучивают шляпы поглубже, пытаясь перехитрить ветер, а на голове Реджи странная шляпа из мягкого фетра – с широкими полями слева, спереди и сзади, завернутая справа, с регулируемым ремешком, который проходит под подбородком и удерживает ее. Реджи сказала, что купила ее в прошлом году в Австралии.
Мы выкрикиваем друг другу названия гор, словно дети, разбирающие рождественские подарки: «На западе, та высокая – это Чо-Ойю, двадцать шесть тысяч девятьсот шесть футов…», «Гиачунг Канг, двадцать пять тысяч девятьсот девяносто футов», «Тот пик, отбрасывающий тень на Эверест, – это Лхоцзе, двадцать семь тысяч… я забыл…». «Двадцать семь тысяч восемьсот девяносто футов», «А вон там – Чомо Лонзо, двадцать пять тысяч шестьсот четыре фута…»
– И Макалу, – говорит Дикон. – Двадцать семь тысяч шестьдесят пять футов.
– Боже мой, – шепчу я. Самые высокие вершины американских Скалистых гор просто потеряются среди подножий этих сверкающих белыми клыками гигантов. Седла – понижения, соединяющие Эверест и другие вершины, – находятся выше 25 000 футов, на 3000 футов выше любой горы в Северной Америке.
По словам Реджи и Дикона, члены предыдущих экспедиций могли видеть Эверест, когда шли на запад к Шекар-дзонгу – особенно если у них возникало желание подняться по долине Йару к западу от Тинки-дзонга и совершить небольшое восхождение, – но мы последние пять недель шли под густыми низкими облаками, нередко навстречу ледяному дождю или метели, и в этот солнечный день на Панг Ла впервые получили возможность посмотреть на гору.
Реджи манит меня к себе, и я ложусь ничком рядом с ней – испытывая странное чувство близости – на красноватую землю и твердые камни, и она держит подзорную трубу, пока я смотрю.
– Боже мой. – Похоже, это единственное, что я в состоянии произнести в этот день.
Даже в своем возрасте – 2 апреля где-то в Сиккиме мне исполнилось 23 – я имел достаточно альпинистского опыта, чтобы понимать, что на горе, которая издалека кажется неприступной, могут обнаружиться маршруты восхождения, если приблизиться к ней или даже подняться на склон. Но вершина Эвереста выглядит… слишком большой, слишком высокой, слишком белой, продуваемой ветрами и бесконечно далекой.
Жан-Клод подполз к Дикону, чтобы воспользоваться его биноклем.
– Отсюда не видно Северного седла и верхней точки ледника Восточный Ронгбук, потому что их заслоняют горы, – объясняет Дикон. – Но ты взгляни на Северо-Восточный хребет. Видишь первую и вторую ступени ближе к вершине?
– Я вижу только бесконечный шлейф водяного пара, – отвечает Же-Ка. – Какой же должен быть сейчас ветер на самом Северо-Восточном хребте?
Дикон не отвечает на этот вопрос, а продолжает объяснять.
– Отсюда хорошо видно Большое ущелье – или, как они его теперь называют, ущелье Нортона, – протянувшееся вниз и влево из-под пирамидальной вершины.
– Да… – выдыхает Жан-Клод.
Слегка подрагивающая подзорная труба Реджи не позволяет понять, заполнено ли ущелье глубоким снегом – тогда это смертельная ловушка, если сойдет лавина.
– Сильные весенние ветра – это хорошо. – Голос Реджи почти не слышен из-за воя ветра на Панг Ла, ухающего и свистящего среди камней. – Они уносят с собой муссон и зимний снег. И повышают наши шансы найти Перси.
До нас доносится звучный голос Пасанга:
– Первые носильщики приближаются к вершине перевала позади нас.
Неохотно, со слезящимися от ветра и попыток разглядеть далекую вершину глазами, прищурившись от безжалостного света, мы все четверо встаем, стряхиваем пыль и камешки с многослойной одежды из шерсти и гусиного пуха, поворачиваемся спиной к западному ветру и идем – спотыкаясь от порывов ветра, толкающих нас в спину, – к узкой тропе, проходящей через седло перевала.
