БЫЛ ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР, когда Александр возвращался домой. Левое веко дергалось, губы были искусаны в кровь, сознание туманилось от усталости и голода. Камни мостовых, стены, даже набережные отдавали набранный за день жар. Париж по-летнему пах мочой, грязной водой Сены и гнилыми отбросами. Воронин так и не добился задуманного. Он уже сам не знал, ради чего, ради кого старался в первую очередь. Войти в историю геройским поступком? Спасти себя? Францию? Габриэль Бланшар? Едва позволил себе думать о ней, сразу представил ее привязанной к доске, под лезвием. На лбу выступил холодный пот, и сердце заколотилось отчаяннее барабанов гильотины. Да, прежде всего – спасти ее.
С тех пор как аббат Керавенан признался, что никакого ордена Святого Людовика он соседкам не передавал, вновь вернулся ужасный вопрос: откуда появились у Габриэль вещицы из ломбарда, если Шевроль даже стрелять не умел? Нежной и слабой мадемуазель Бланшар упорства и жесткости не занимать. Доведенная до отчаяния, она могла оказаться способной на все.
Но любые улики меркли перед кошмаром, в котором доска с привязанной девушкой опускалась под лезвие национальной бритвы. Он должен спасти ее любой ценой, и для этого остался один-единственный способ – сокрушить террор.
В ПЕРЕПОЛНЕННОМ ЗАЛЕ женской тюрьмы Ла-Форс Габриэль отвоевала себе отличное место у стены. Далеко от окон, на грязном склизком каменном полу, в самом душном, невыносимо воняющем мочой углу, зато вместе с Франсуазой, и можно прислониться к стене. Многим и этого не доставалось.
Обе разрыдались, увидев друг дружку. Виконтесса де Турдонне, блистательная придворная дама, кокетка, уверенная в собственной притягательности, жизнь которой заполнял и украшал флирт с остроумными и галантными кавалерами, превратилась в чучело. Прежнее изящество дошло до истощения, кудрявые, пышные волосы сбились в колтун, одежда изодралась в лохмотья. Лишь голос остался прежним, но даже из него исчезли ирония и неотразимый задор.
– Как ты сюда попала?
– Меня арестовали вчера вечером, я с урока музыки возвращалась. У жандармов уже было мое имя. Меня сразу сюда приволокли, не позволили даже домой за шалью зайти.
– Ты знаешь, кто донес на тебя?
– Конечно. Бригитта Планель.
– Или этот Шевроль.
– Нет. Шевроль не стал бы. Он надеялся, что мы сегодня поженимся.
Франсуаза вздрогнула:
– Неужели до этого дошло?
– У меня не было выхода. Я пообещала ему выйти за него, если он избавит меня от Планелихи. Гражданским браком, тетя, без венчания.
– Как это – «избавит»?
Габриэль даже взгляда не опустила:
– Как угодно, но раз и навсегда. Если ты думаешь, что меня из-за нее терзала бы совесть, то ты ошибаешься. Проклятая баба изводила меня месяцами, а тут нашла новых жильцов и собиралась донести на меня.
– А он ее… он избавился от нее?
– Откуда я знаю? Может, и избавился, но что теперь толку, если мерзкая ведьма опередила нас и меня все равно арестовали?
– Боже, какой ужас! – слезы Франсуазы жгли плечо Габриэль.
– Тетя, что мне было делать? Меня травят уже пять лет: новая власть, Давид, Ворне и пуще всех Бригитта. Неужели я не имела права защищаться?
Франсуаза сцепила худые руки:
– Значит, если бы тебя не арестовали, ты сегодня превратилась бы в мадам Шевроль?
– Этого бы не произошло, – сказала Габриэль сухо. – Я даже заявление не подписала.
– А как же Этьен?
– А что Этьен? Сволочь он, этот Этьен. Готов убить, лишь бы заполучить меня, хотя знает, что я его терпеть не могу. – Обхватила руками колени и упрямо добавила: – Мне никого из них нисколечко не жалко. – Мельком подумала о Ворне и тут же отмахнулась от этой мысли. Ни один мужчина, допустивший, чтобы она очутилась в тюрьме, не стоил того, чтобы тратить свои последние дни на мысли о нем. – Мне жалко только тебя и себя. И обидно, что меня казнят из-за всей этой сволочи.
Франсуаза обняла племянницу:
– Даже не смей так думать! Не казнят. Мы что-нибудь придумаем, я обещаю. И не ругайся, вульгарное сквернословие не подобает девице.
Тетка успела стать старожилом Ла-Форс, ее аристократией. Счастливице повезло быть приговоренной еще в сравнительно мягкие времена, когда за отказ от ассигнатов наказывали всего лишь заключением. Поэтому ей, одной из немногих, не грозила смертная казнь. Когда жандармы каждое утро вызывали по списку очередную партию, ее сердце не сжималось, не пропускало стук, испарина паники и облегчения не обливала, как прочих узниц. Франсуаза даже устроилась с некоторыми удобствами: место у стены за колонной уже считалось принадлежащим ей. От какой-то давно казненной соседки она унаследовала невиданное богатство – старый, кишащий вшами матрас. Франсуаза знала тюремные распорядки, знала всех узников и ободряла новичков.
