Жизнь в Ла-Форс была такой ужасной, что поначалу даже смерть показалась Габриэль предпочтительнее. Те, до кого еще не добралась мадам Гильотина, неминуемо гибли от болезней или истощения. Вид тетки ужаснул. Не осталось и следа от ее миловидности и пикантности. Выпали два боковых зуба, лицо покрылось густой сеткой морщин, кожа посерела, рот ввалился. Рука Габриэль невольно потянулась потрогать собственные губы – убедиться, что они все еще пухлые и уголки их по-прежнему задорно приподняты. Если ее голова и избежит сырой корзины палача, сама она здесь неминуемо станет такой же седой, сморщенной и беззубой, как Франсуаза. Внезапно превратиться в уродливую старуху казалось ужаснее гильотины. Даже если она, Габриэль де Бланшар, взойдет на эшафот, она взойдет на него красивой и несломленной. Это и есть женская доблесть, ничуть не меньшая, чем мужская: мужчины беспокоятся о собственной отваге, а женщины защищают свою красоту.
Но уже в первое утро, при первой же перекличке, на которой заключенных вызывали в трибунал, Габриэль осознала, что лучше страдать и надеяться в этом крысятнике, чем разом окончить мучения на эшафоте. Мон дьё, неужели она, Габриэль, может погибнуть? Нет, нет, только не она! Она хочет жить. Она не переживет смерти на гильотине! Каким угодно способом надо вырваться отсюда как можно скорее.
Женскую тюрьму Ла-Форс заполняли уличенные аристократки, воровки, нераскаявшиеся монашки, гулящие женщины, отчаявшиеся, слишком громко выразившие свои антиреволюционные настроения обывательницы, обвиненные в шпионаже старорежимные, утаившие урожай крестьянки, отравительницы и спекулянтки, нарушившие закон о максимуме цен. Последним было легче – у них имелись деньги. За деньги можно было получить отдельную камеру и еду извне. Но никакие деньги не спасали от вызова в трибунал. Тех, чьи имена выкрикивали, выводили во двор, сажали в «корзину для салата» и везли из Маре на остров Сите – во Дворец правосудия. По слухам, там для узников Ла-Форс имелось специальное помещение – «мышеловка»: в маленькую комнату набивали по нескольку десятков женщин, они часами не могли даже присесть, нужду приходилось справлять прямо под себя. Трибунал приговаривал две трети. У измученных и униженных осужденных тюремщики конфисковывали все оставшиеся личные вещи, распихивали обреченных по телегам и немедленно везли к месту казни. Путь к площади Поверженного трона, бывшей Венсенской заставе, где теперь стояла гильотина, длился около полутора часов. А под мадам Гильотиной сердце жертвы билось до тех пор, пока не наступала ее очередь подняться на эшафот под оглушительную барабанную дробь. Теперь каждый день казнили большие партии по сорок – шестьдесят человек, так что ожидание могло прибавить к жизни целый мучительный час. Тела сваливали в общие могилы на кладбище Пик-Пюс. Рассказывали, что из волос казненных делают парики, и ходили жуткие слухи о кожевенной мастерской в Медоне.
Так увезли из Ла-Форс новых приятельниц Франсуазы – графиню Сент-Амарант с дочерью Луизой. О Луизе сплетничали, что она была любовницей Робеспьера, и тот якобы выболтал ей какие-то государственные секреты. Другие осведомленные узники уверяли, что Луиза отказалась стать любовницей Сен-Жюста и это он отправил ее на гильотину. Увезли и гражданку Моморо, изображавшую Разум в гнусном представлении эбертистов в Нотр-Даме. Остальные заключенные так травили эбертистку, что она, казалось, ушла на смерть с облегчением. Юную Сесиль Рено, пытавшуюся убить Робеспьера, жалели все, но это ей не помогло. Неудачницу приговорили к смертной казни еще с пятьюдесятью девятью арестантами, в том числе с отцом, братом и теткой-монахиней, и Сесиль взошла на эшафот в красной рубахе отцеубийцы. Габриэль жалела девушку, но еще больше жалела, что той так и не удалось задуманное. И все узницы невольно радовались освободившимся местам. Впрочем, тюрьму тут же заполняли новые арестантки.
КАЖДОЕ УТРО В СЫРОЕ подземелье входили жандармы и громко по списку вызывали сегодняшних подсудимых. Некоторые выходили сами, некоторых выталкивали соседки, за некоторыми солдатам приходилось проталкиваться сквозь заключенных и выволакивать их силой. Иные женщины шли покорно, другие кричали и бились. Не помогало ничего.
– Тереза… – Пристав вгляделся в список: – Тереза… Карбо!
Молодая темноволосая женщина рядом с Габриэль рухнула на пол. Габриэль потеснилась, она ожидала, что потерявшую сознание вынесут жандармы, но где-то в противоположной стороне зала вышла какая-то другая Тереза Карбо, и тюремщики увели ее. Габриэль и Франсуаза привели соседку в чувство. Несчастная то рыдала, то хохотала. Отсрочка в целый день казалась счастьем. Габриэль оторвала край от своей нижней батистовой юбки, перевязала незнакомке рассеченный при падении локоть. Красивую брюнетку звали Тереза Кабаррюс. Неудивительно, что она так испугалась.
