А рыжий Тальен вскочил на трибуну, выхватил из-за пазухи кинжал и, размахивая им, сбивчиво, но яростно клялся умереть за свободу и поразить тиранов собственной рукой.
Все топали ногами, свистели, потрясали кулаками, кричали:
– Тирания! Диктатура! Триумвират!
Беззастенчивый казнокрад Фрерон потребовал прекратить кровавые проскрипции Суллы. А когда Вадье высмеял риторику Робеспьера, осмелели самые робкие. Незаметный доселе дантонист Луше внес предложение арестовать Робеспьера и его брата Огюста, а заодно Кутона, Леба, Сен-Жюста и Анрио, командующего парижской Национальной гвардией.
Председатель Турио немедленно поставил эти вопросы на повестку. Конвент единодушно голосовал за и наградил себя громом аплодисментов. Приставы вывели арестованных комитетчиков, в том числе и бледного, съежившегося Неподкупного.
Но никакие приставы не могли арестовать командира Анрио, за которым стояла Национальная гвардия, и никто не знал, что делать дальше. Заседание прервали до семи часов вечера.
СЕРДЦЕ АЛЕКСАНДРА РВАЛОСЬ из груди: Конвент – всего лишь кучка осмелевших от страха болтунов. Вопрос власти решат национальные гвардейцы, санкюлоты коммуны и население Парижа.
Уже выходя, Воронин наткнулся на взволнованного Робера Ленде. Тот размахивал какими-то бумажными листами и кричал:
– Я только что из трибунала! Я не мог остановить их! Они казнили поэтов Руше и Андре Шенье! В эти минуты Фукье-Тенвиль выносит смертные приговоры, прямо сейчас «корзина для капусты» везет невинных к эшафоту! Пока мы тут спорим, нашим согражданам, старикам, женщинам, нашим сыновьям и братьям отсекают головы! – Ленде кинул проскрипционные списки в публику: – Этих людей уже нет на свете!
Депутаты мельком пробегали имена и передавали страницы другим. Наконец Воронин смог прорваться поближе и выхватить перечень жертв.
Одно из имен словно выкололо ему глаза: Габриэль Бланшар. Нить, державшую его все эти сорок пять дней, обрубили. Александр почувствовал, что летит в бездонную пропасть и не в силах остановиться.
ГАБРИЭЛЬ ОТКРЫЛА ГЛАЗА и увидела над собой лицо Терезы. Вокруг был все тот же сырой и душный подвал, только снаружи доносился оглушительный бой набата. Нахлынуло невероятное облегчение: она жива, она жива! Приподнялась на локте, оглянулась:
– Что случилось? Почему меня не забрали?
– В городе восстание.
– Нас освободят?
Тереза стиснула руки:
– Не знаю. Никто не знает. Надо ждать и надеяться.
– А где Франсуаза?
Тереза молчала.
Габриэль оглянулась, закричала:
– Франсуаза! Франсуаза! Тереза, где моя тетка?
– Ее увезли. Вызвали и увезли.
– Ее не могли вызвать. Она уже давно приговорена. К заключению, не к смерти. Ее не могли вызвать!
– Успокойся! – резко оборвала Тереза. – Наши друзья в Конвенте восстали! Они остановят казни.
– Откуда ты это знаешь?
– От жены тюремщика. Тальен передал через нее, что он сделал то, что обещал. Если он победит, мы выйдем отсюда!
– Почему же забрали Франсуазу?
Тереза не ответила.
Габриэль вскочила, бросилась к решетке:
– Я должна сказать им! Это меня должны быть забрать, не ее!
Тереза отодрала ее от прутьев, силой утянула внутрь зала:
– Ты думаешь, что, если сама им сдашься, они отпустят твою тетку? Тебя, конечно, тут же схватят и отвезут в трибунал, но ее уже никто не освободит. Ты хочешь быть последней, кому успеют отрубить голову?
– Я не хочу, чтобы Франсуаза оказалась последней!
– Ее уже не вернуть. Она хотела спасти тебя, она отдала свою жизнь ради тебя, теперь ты не губи себя ради нее.
Габриэль скорчилась на полу и отчаянно зарыдала. Она бессильна: виконтессу де Турдонне ни за что не освободят в суде, даже если ее имени нет в сегодняшней «охапке».
Послышалась поступь солдат. Сидевшая рядом женщина взвизгнула:
– Нас всех перережут! Как в сентябре девяносто второго!
Два года назад санкюлоты ворвались в тюрьмы и, опасаясь восстания, перебили всех заключенных. Сейчас за стенами тоже гудел сброд, в окна вплывал чад факелов. Габриэль забилась за колонну. Больше всего она хотела, чтобы двери тюрьмы распахнулись, больше всего она боялась, что в них хлынет озверевшая толпа с топорами и пиками.
Из-за решетки тюремщик выкрикнул:
– Тереза Кабаррюс!
– Не ходи, не ходи! – Габриэль вцепилась в руку Терезы.
– Он может сообщить мне, что происходит.
Обе протиснулись к заграждению. Тюремщик просунул Терезе записку. Она ухватила его за рукав:
– Ради всего святого, что творится в городе?
– Войска коммуны и Конвента столкнулись на Гревской площади. Чья возьмет – неизвестно.
АЛЕКСАНДР ПРОСНУЛСЯ ОТ доносящегося снаружи шарканья по стене дома. В спальне было пасмурно и свежо. Встал, охнув от боли, ломившей все тело. Пошатываясь, поплелся к окну, распахнул ставни, выглянул. Перед ним оказалось ликующая физиономия Пьера, балансировавшего на лестнице.
– Ты чего? – хмуро спросил Александр.
– Республика спасена! – гордо объявил Пьер, не прекращая энергично замазывать густой серой краской свежий, им самим несколько дней назад намалеванный на стене лозунг революции. – Теперь их всех казнят.
– Кого «всех»?
