Триумвир, несомненно, пришел помериться силами с мятежными депутатами. Он нападал на них, туманно называя их «партией дурных граждан», и указывал на существование заговора против общественной свободы в недрах самого Конвента. Обвинения звучали неопределенно. Члены ассамблеи переглядывались, никто не был уверен в собственной безопасности, призывы «возобновить» и «очистить» не вызвали прежнего энтузиазма. Строго говоря, в Конвенте виновны были все и вся, вплоть до колокольчика председателя.
Какой-то высокий светловолосый молодой человек на галерее для публики громко произнес:
– Это похуже королевских летр де каше[7].
Со своего места наверху горы на него оглянулся депутат Шарлье. Он был якобинцем, но тоже хотел ясности. Шарлье повернулся к трибуне и крикнул выступающему:
– Назови тех, кого ты обвиняешь!
Однако Робеспьер отказался. В Конвенте воцарилось молчание. Каждый чувствовал себя под угрозой проскрипции.
Внезапно тот же гражданин из публики зычно крикнул:
– Робеспьер хочет карт-бланш! Он имеет в виду всех вас!
Этот оклик хлестнул депутатов. А выкрикнувший перегнулся через ограждение галереи и бросил в зал:
– Один человек парализовал волю Конвента, и этот человек – Робеспьер!
Неожиданно его поддержал Бийо-Варенн. Вскочил и Фрерон:
– Кто из нас может свободно выражать свое мнение, зная, что за это могут арестовать?
Ответом ему были аплодисменты. Депутаты смелели. Они – неслыханно! – отказались печатать речь Неподкупного.
Робесьпер сошел с трибуны растерянный. Его всегда слушались, поэтому он не знал, как бороться с враждебным залом, как подчинить противников своей воле.
Многие подходили к Александру и выражали свое восхищение. Мельком пронеслась мысль, что все они боятся, что некоторые колеблются и будут готовы спасти свою шкуру доносом на готовящийся заговор. Но отступать было некуда: затея с самого начала была отчаянной, и Габриэль оставалась заложницей успеха переворота. Что бы она ни совершила, Александра мучительно скручивало при одной мысли о том, что ей могут отсечь голову.
Вечером Робеспьер прочел речь в клубе якобинцев. Там его выступление приняли как следовало – с восторгом и аплодисментами.
– Я умру без сожаления, – скромно завершил Робеспьер свое выступление.
Якобинский клуб был возмущен Конвентом. Жак-Луи Давид вскочил, простер руку, страстно прокричал:
– Робеспьер, я выпью цикуту вместе с тобой!
Будь гений хотя бы на фут повыше, без зоба, пуза и флюса, он уподобился бы в этот миг героям собственных полотен.
Попытавшегося возражать Бийо-Варенна исключили из клуба вместе с Колло дʼЭрбуа. Все знали, что изгнание из рядов якобинцев – это первая ступень на эшафот. Якобинцы приободрились. Командующий Национальной гвардией Анрио был готов двинуться на усмирение бунташного парламента, но Робеспьер любил порядок, он хотел следовать процедуре, в которой нашлось бы место для еще одной его речи.
У ТЕРЕЗЫ КАБАРРЮС имелись деньги. Ей была доступна отдельная камера и кровать с матрасом, теплым от предыдущего узника. Она могла купить еду, бумагу, чернила и перья. В Париже не имелось должности выгоднее, чем тюремщик: арестанты платили вперед, а жили недолго. За щедрую мзду золотом некоторые тюремщики соглашались даже письма передавать. Тереза оказалась добра и щедра. Только с ее помощью Габриэль и Франсуаза еще оставались в живых. Все это время Тереза подкармливала их, благодаря ей надзиратели позволяли им проводить летние дни в тюремном дворе, на свежем воздухе, подальше от заразных миазмов казематов. Но даже деньги имели свой предел: на них нельзя было купить свободу или даже самую малую отсрочку от того, что здесь называли «посмотреть в маленькое окошко». Каждое утро все больше узниц отсылалось «чихнуть в мешок». Всего за три июльских дня на площади Бастилии казнили семьдесят три несчастных. Смерть оставалась неподкупной.
Лист бумаги лежал на подоконнике, Тереза вертела в пальцах перо.
– Пишите, – убеждала ее Габриэль, – пишите то, что заставит его решиться. Напишите, что вы точно знаете, что завтра вас должны казнить, и только свержение Робеспьера может спасти вас. Напишите, что, если он ничего не сделает, он окажется тут следом за вами.
– А если письмо попадет в неправильные руки? – заколебалась Тереза.
– Нам придется рискнуть, потому что нам нечего терять.
Тереза прикусила губу, окунула перо в чернильницу, вывела:
Габриэль пробежала глазами письмо:
