Стражники же в один вой голосили, что вообще никого не видели, не замечали; а носильщики и вовсе поначалу приняли как должное — идёт себе и идёт, вроде так и надо!
Только оно было совсем не надо: чтобы рядом с паланкином Государева Советника шёл никому не ведомый человек лет сорока пяти, с абсолютно незапоминающимся лицом.
Как ни странно, сам Государев Советник и был первым, кто всерьёз обратил внимание на незваного гостя.
Крохотной лапкой тронул край занавески, блеснул глазом-бусиной из тени…
До назначения на столь высокий пост Государев Советник служил почётным наставником в Училище Сынов Отечества. Многие знатные студенты, впервые видя его, презрительно хмыкали и не подозревали, что жестоко ошиблись — но не все же сведущи в чтении скрытых признаков! Воробей себе и воробей! Маленький, лысенький, вечно встрёпанный и рассеянный, с тоненькими ручками-ножками, клювастый и влажноглазый. Уже гораздо позднее выясняли непочтительные студенты, что именно этот воробей и был автором знаменитого трактата «О пяти видах наказаний», где доказывал, что все наши беды проистекают из глубокой древности. Дескать, гуманисты эпохи Тан легкомысленно отказались от прежнего канона — клеймение лба, отрезание носа, кастрация, отрубание ног и смертная казнь, — заменив его на опасные нововведения. Ну скажите, можно ли устрашить преступников и вразумить злоумышленников таким набором, как битьё лёгким бамбуком, битьё тяжёлым бамбуком, ссылка на определённое расстояние, ссылка на определённый срок и только потом уж — смертная казнь!
Неудивительно, что нравы падают и падают…
Видимо, незнакомец у паланкина был не чета студентам-оболтусам из родовитых семей — едва уловив блеск советникова глаза, он почтительно склонился, приложив руки ко лбу, и одними губами произнёс:
— Отчаянный дерзец лишь выполняет приказ: передать высокому сановнику весточку от далёкого друга! Уста не карают за произнесённое — виноват сказавший!
— Зато иногда отрезают излишне длинный язык, — как бы невзначай чирикнул воробей. — Ты, я вижу, не боишься смерти?
И шевельнул пальчиком опомнившейся страже — не трогать! Раньше суетиться надо было.
— Осмелюсь спросить: как вы догадались?
— По твоему голосу, чужой гонец, — он совсем не изменился.
— Но ведь и вы, о опора Чжунго, по моему ничтожному разумению, не дорожите вашей драгоценной жизнью!
Во взгляде сановника промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес.
— И как же ты определил это, удалец?
— По вашему лицу, господин: оно не изменилось.
Более прозрачного намёка и быть не могло: «Окажись я наёмным убийцей, досточтимый сановник, и вам бы оставалось гордиться новым титулом лишь посмертно».
Носильщики успели сделать не меньше тридцати шагов, прежде чем бескровные губы учителя Сынов Отечества снова шевельнулись:
— Говори.
Но даже привычные ко всему носильщики вздрогнули и сбились с ритма, когда незнакомец вдруг заговорил звучным, хорошо поставленым баритоном, свойственным скорее человеку дородному, грузному и, судя по интонациям, облечённому властью:
— Я, подданный, безрассуден и глуп. Подавая трону доклад, я употребил в нём непочтительные выражения. Если определять мне наказание, то и десяти тысяч смертей окажется мало. Надеюсь, государь с состраданием отнесётся к глупости верного слуги и простит ему безрассудную прямоту… — Незнакомец замолчал и добавил уже прежним бесцветным голосом: — Пославший меня сказал: если вынудят докладывать при людях, то этих слов будет достаточно.
— И мой друг Бао по прозвищу Драконова Печать, как обычно, оказался прав. — Улыбка Государева Советника казалась чужой на махоньком личике, совершенно не приспособленном для таких широких и искренних улыбок. — Узнаю стиль — уничижение паче гордыни… Впрочем, я полагаю, у тебя сыщутся и другие доказательства, кроме стиля и краденого щебета?
— Досточтимый господин, чьё имя вы только что произнесли, повелел: если спросят, напомни о неких отроках, сбежавших с занятий по «Заново составленному описанию Пяти династий» и попавшихся в лапы сыщикам подле Зелёного терема, что на углу улиц Изначального Покровительства и Златоудельной.
Улыбка сановника стала ещё шире.
Он даже сбил на затылок шапку — сбил лихим юношеским движением, сверкнув очами, порывисто приподнявшись на сиденье…
И снова замер — прямой, маленький, строгий.
— Уйди к писцам, — приказал Государев Советник. — Скажешь: я велел после трапезы привести тебя ко мне в кабинет. Там и зачитаешь доклад.
Змеёныш Цай кивнул — и через мгновение у паланкина никого не было.
Запасные носильщики даже сделали из пальцев колечко — от нечистой силы.
— Слава! — кричали в толпе, нимало не заботясь явлением гонцов с тайными докладами. — Слава Государеву Советнику! Слава мудрецу, подсказавшему Сыну Неба истребить проклятых монахов! Долгие лета губителю тайной канцелярии!
Сановник в паланкине слушал эти крики и зябко кутался в шерстяную накидку, хотя на улице было более чем жарко.
