– Еще не знаю… Но он уже идет, наш Спаситель, наш Рови. Гордись, муж мой, это наш сын. Он от колена Давидова. Как и ты сам, муж мой.
Знала она, какие душевные струны нужно задеть, чтобы растрогать его. И он тоже расчувствовался. Правда, слезы уже не потекли из его глаз, как когда-то, – слишком очерствела его душа. Печально он произнес:
– Ведь я не увижу его, Неха моя. Зачем же мне рассказывать о нем?..
Вдохновенный порыв Нехамы прошел, возбуждение от услышанного из-за кустов разговора улеглось. И хорошо. Она опомнилась, мысленно похвалила себя за то, что сумела не выдать тайны. А ведь так близка была к тому, чтобы все-все рассказать. Зато она почувствовала в себе какую-то новую силу – прямой результат преодоленного желания. И это ощущение собственной силы было совсем новым для нее.
Ровоама же вновь взяло сомнение.
– Постой-ка, жена, что ты мне такое наговорила? Ведь Рови уже вернулся, он дома. Как же он может быть мешиахом, если, как говорят, тот только еще приближается к нам? Тут что-то не то.
Нехама сообразила, что своей поспешностью все испортила. Нужно как-то выкручиваться. Отыграть назад, как говорили в городе мальчишки, целыми днями на пустырях гонявшие ногами шар, сплетеный из тряпок и кожаных лент. Такую игру привезли в Иудею римские солдаты-завоеватели…
– Ах, не знаю, муж мой, – отвечала Нехама. – Совсем я растерялась. Столько забот, столько забот… И потом, вот еще что: давно я не видела Елишебу. Как там она? И этот, ее муж, Шлёме непутевый…
О, Ровоаму только дай повод позлословить о Шлёме!
– И точно, непутевый, – подхватил старик обрадованно. – Вот именно, непутевый и есть. Очень хорошо ты сказала… Непутевый. Да, тебе-то повезло со мной. Разве нет? Не пью, не гуляю… Что скажешь?.. А к сестре можешь сходить. Хоть завтра. Я теперь не один. Наш сын дома. Так что иди, когда тебе нужно. Только ослицу не бери.
Бедный Ровоам! Забыл старик, что давным-давно нет у них той ослицы, которую он всегда так берег. Забыл.
– Пешком я, муж мой, как обычно, пешком. – Нехама усмехнулась. – Пожалуй, на днях и отправлюсь.
И ушла Нехама к сестре в Хеврон.
Уже там, в ее доме, Нехама дала волю своим чувствам. С радостью сообщила о возвращении сына. А когда Елишеба попросила рассказать, какой он теперь, ее Ровоам-младший, Рови, после пятнадцати-то лет отсутствия, – возмужалый, красивый – словом, взрослый? – Нехама намеками попыталась показать сестре, что все не так и просто. Сын, мол, ее, Нехамы, – это такой человек, что… Дальше она ничего не умела толком поведать. Открыть тайну уговора Рови с Иоанном она очень боялась. А по-другому не получалось. И тогда она, так же как в разговоре со старым Ровоамом, пожаловалась, что в голове у нее «такая путаница, такая путаница», что никому не пожелаешь, даже врагу. Да и забот у нее теперь полный рот, с тех пор как вернулся Рови. «Кое-как выкрутилась», – подумала про себя Нехама, гордая тем, что и теперь не выдала тайны.
– Очень рада за тебя, сестра, младшенькая моя. – Елишеба обняла ее, прижалась щекой к ее щеке. – Ты погостишь у меня или пойдешь обратно?
– Если разрешишь, денька на два останусь.
– Ах, Нехама, – вздохнула Елишеба, – совсем старые мы с тобой стали. Вон сыновья у нас какие… Молодцы. Женить бы их обоих надо…
В полночь явился Шлёме – пьяный и шумный. В темноте повалил несколько кувшинов, в сердцах стал пинать ногами все что ни попадя. Наконец ввалился в комнату. Елишеба только молча взглянула на него, так он и затих. Виновато присел на краешек скамьи. Видно, побаивался муж Елишебу.
– Говорят, все же объявился новый Спаситель, – ни с того ни с сего сказал Шлёме.
Обе женщины переглянулись и молча уставились на него.
– В народе говорят, – продолжал Шлёме. – Еще не видели, но говорят – уже идет. Уже близко… – Шлёме икнул. – Да я не верю. Вранье все, да и только. Не может быть второго. Тот, казненный, что на небо вознесся, должен быть единственным…
Он поднялся и, ворча, ушел спать на свою половину.
Елишеба и Нехама в задумчивости глядели то на лампадку с колеблющимся пламенем, то друг на друга. Каждая женщина грезила о своем сыне. Они будто забыли друг о друге…
Утром Нехама собралась в обратный путь.
Иоанну удалось упросить Рови. Нет, пожалуй, удалось и убедить. Да тот и сам ощутил в себе потребность и силы идти к людям, предстать перед ними в качестве учителя жизни, ну и… может быть, спасителя грешных душ, а также и душ невинных – от грешных поступков. Словом, вышло так, как братья и условились.
В предвечерний час, облачившись в белый хитон, подпоясав себя грубой веревкой, босой, Рови появился на краю оврага, неподалеку от городских ворот. Клонящееся к закату солнце эффектно высветлило его фигуру на фоне далеких фиолетовых гор и оранжевого песка. На дне оврага, у неглубокой речки, уже ждали люди. Их привел сюда Иоанн. Он и сам был среди них.
Рови медленно и с достоинством двигался вдоль оврага. Наступала решительная минута.
