Кабинет Роберта, все стены в
книгах, расставленных по историческим периодам. И послушайте-ка. Внутри каждого
периода - по фамилиям авторов, по
алфавиту. Если уж это не порядок, тогда что же? Все лето я, казалось мне,
слышала, как он тут расхаживает. Спинка кресла скрипит, шаги, скрип кресла,
придвигаемого к столу. Скрип кресла отодвигаемого. Шаги, скрип, шаги, скрип.
Господи! И что бы ему ковер не постелить? Иногда я винила во всем его книгу.
Конечно, это легко, все прочие вроде и ни при чем: вы, Роберт и дорогая
старушка - я. Кроме того, человек,
изменяя жене, должен же отыскивать себе извинения. Должен. И все-таки! Эта
кошмарная книга. Роберт слишком критически относился к себе, чтобы суметь
написать книгу. Книга была для него пыткой, в чистом виде. Не стоило ему брать
тот отпуск. Бедный Роберт. А тут вы, ждете его в маленьком домике и длинные
ноги ваши только что из окна не торчат. Вы должны были показаться - решением. Еще бы, он же нуждался в утешении.
Те долгие прогулки, на которые он отправлялся весной! Знаете, я ведь тогда и
почувствовала, что между нами что-то немного неладно, немного… не так. После я
поняла, что он, должно быть, во время одной такой прогулки с вами и
познакомился - если только не
познакомился раньше и не направлялся тогда прямиком в вашу спальню. Его
доводило до исступления не сознание того, что он никогда эту книгу не закончит.
Нет, - сознание того, что он ее никогда
и не начнет. Он делал заметки, миллиарды заметок, печатал на машинке куски
глав, фрагменты - все не то! Скрип,
шаги, скрип, шаги. А тело в постели -
на него всегда можно положиться. Возвращает мужчине ощущение молодости, мой
мальчик. Нет лучшей смазки для старой машины. Ну, разумеется, и вам тоже это,
что-ничто, а давало. Мужчину в нужде. Мужчину, который жаждет спасения.
Чего же лучше?
А может, и я не оправдала его
ожиданий? Чего-то не поняла? Разумеется, я думала и об этом. Потому что, когда
ваше сердце разбито, если позволите мне прибегнуть к этому милому старому
выражению, прославленному в сказаниях и песнях, вы начинаете задумываться…
поначалу всего на секунду-другую, а затем на сроки все более долгие… не заслуженно
ли вам разбили его… если я вправе и дальше использовать освященные временем
обороты. Потому что это же не просто случилось - с бухты-барахты, без всякой причины.
Так что, возможно, пустячная
неверность Роберта была тем самым знаком, которому полагалось уведомить меня,
что во мне самой чего-то недостает. Наставить меня на путь. А я неверно поняла
этот путевой указатель. Представляете! В конце концов, оказалась-таки
читательницей неумелой.
О боже. Надеюсь, я не выгляжу мелодраматичной.
Такой он меня однажды назвал: мелодраматичной. Дабы показать, что уныния
моего он не одобряет. Мелодраматичная жена Роберта. Я так люблю театр,
дорогая, - вы нет? Всех этих мелодраматичных
людей.
Не помню уж, когда я заподозрила,
что встречаться с вами он не перестал. После моего… падения я почему-то
вообразила… Видите, до чего я была наивной! Чувство достоинства, думала я, - уважение… Даже вы, думала я. Но нет.
Должно быть, ему и вправду нравились черные кружевные трусики. А вы, должно
быть, с упоением их ему предъявляли. В ту осень он снова начал преподавать, три
дня в неделю, однако после занятий всегда сразу мчался домой. Увериться, что с
его спятившей женушкой ничего не случилось. Женщина, знаете ли, может и с
лестницы сверзиться. Или голова у нее в ванной закружится. А может выпасть в
окно и сломать свою хорошенькую шейку. Известно, к тому же, как много несчастий
причинили достойным семействам бритвенные лезвия. Дом вообще место опасное:
кухонные ножи, молотки, снотворные таблетки, газовые духовки… у нас-то
электрическая, однако я всегда предпочитала газ -
как средство избавления от нежелательных жен. Веревка. Бензин. Спички. Не диво,
что он торопился домой, бедняжка. И заставал меня лежащей в постели, в ночной
рубашке, а то еще под душем. Мне уже становилось лучше! Есть начала понемногу.
Я ощущала себя сгоревшим дотла домом, от которого только и осталось, что
обугленный фундамент да половина печной трубы. Конечно, я все же сгорела дотла.
Просто больше уже не горела.
