Наша комната. Нет-нет, входите. Я
хочу, чтобы вы вошли. Я сказала: входите. Знаете, мне так нравится ваша
нерешительность. Она показывает, что вы не лишены определенной… порядочности.
Или вы чего-то боитесь? Боже милостивый! Тут бояться нечего. Смотрите: еще один
книжный шкаф. И позвольте представить вас, м-м, супружескому ложу. Или вы уже
знакомы? Ха-ха: шучу. Мы здесь читали, пока не заснем… в давние времена. И
каждую ночь любили друг друга, ну, почти каждую. Может быть, и не каждую,
но помогу - мы не считали. Знаете,
некоторые ведь считают. Дважды в неделю. Раз в десять дней. Потом поднимают
записи и сличают свои показатели со средними по стране. Я нахожу это таким… ну,
то есть, если бы мы отдалялись друг от друга или… Конечно, временами мы слишком
уставали или были не в настроении. Зато на следующую ночь… или через ночь…
Впрочем, случались и перерывы подольше, когда мы оба, без всякой на то причины…
я хочу сказать, - двадцать два года.
Срок немалый. Я, пожалуй, прилягу, как-то мне… И вы тоже ложитесь. Я хочу,
чтобы вы прилегли. Нет, пожалуйста: прилягте. Я же вижу, вы устали. Мы можем
премило поболтать, как говорится, «под одеялом», наподобие школьниц. Конечно, я
в школе никогда разговоров под одеялом не вела, но все-таки. Ой, да разве ты
не обожаешь нового учителя математики, это же мечта. И Тодда Эндрюса.
Такооой симпатичный. Подобным, знаете ли, манером и разговаривают школьницы. Во
всяком случае, я так думаю. Я часто воображала эти мои разговоры с ними,
правда, не о мальчиках, а… ну, о книгах и… о разном. Возьмите меня за руку.
Ладно, тогда я вас возьму. Сестры! Нам пришлось пройти через многое, нам двоим.
Послушайте. Вот тут я и лежала, когда мне позвонили насчет несчастья с
Робертом. Все произошло в январе. Знаете, он был очень расстроен. Мы с ним
поругались, за неделю до этого. О, здорово поругались. И знаете из-за чего?
Из-за того как застлана постель. Не странно ли? Человек, который мне позвонил,
все повторял что-то о корке льда. Слова казались мне непонятными, жуткими, как
будто он о болезни какой-то твердил. Язва ледяной корки. Ледяная корка в вашей
сонной артерии. Острые осколки льда проникли в левый желудочек. Роберт что?
Погиб? Да он же был вне себя, господи-боже, разве можно погибнуть, если
ты?.. Убит коркой льда. Покрывшей сердце его обледеневшей жены.
Ну, разве не замечательно - беседовать вот так, вы да я и никого больше?
Я знаю одну тайну. Только не говорите никому. Когда мы с Робертом полюбили друг
друга, когда мне было двадцать четыре, а ему тридцать, все у нас было очень
страстно и так далее, однако потом, какое-то время… он не мог быть со мной. С
ума от этого сходил. Клялся, что никогда, никогда прежде… Готов был покончить с
собой. И знаете? Мне было все равно. Я так любила его, что, даже если… Потом
все наладилось, довольно скоро. Он был мне так благодарен - как будто я вытерпела нечто немыслимое - героически сражалась. Клялся, что я ангел,
богиня. Как я это не любила. Он не понял одного -
я испытывала такое счастье, что мне было все равно. Я помешалась от счастья.
Меня можно было в психушку свезти. А потом, когда мы снова стали любить друг
друга, не знаю, поймете ли вы, но это как-то растворилось в счастье, которое я
и так испытывала.
Я однажды спросила его про вас.
Всего один раз. Спросила, не замужем ли вы. Не знаю почему, просто мне нужно
было это знать. Он пришел в ужас. Его «Нет!» прозвучало едва ли не гневно. Он
уставился на меня, - горестный,
взъяренный. Непонятый мужчина. «Я бы никогда не позволил себе разрушить
семью». Так прямо и сказал. Поза гордая: плечи назад, взгляд вызывающий.
А как же моя семья, Роберт?
