Авнера и его товарищей эти новости просто ошеломили. Их коллеги допустили ужасную ошибку и, кроме того, были задержаны и опознаны полицией, то есть одновременно они совершили два проступка, недопустимых в практике агентов. И то, и другое было серьезнейшим нарушением профессиональных норм поведения. Авнер и его товарищи именно этим и были удручены. Если бы эти ошибки совершили случайные люди, это было бы понятно, но их совершили их коллеги, прошедшие ту же школу, что и они сами.
То, что произошло в Лиллехаммере, заставило их впервые по-настоящему осознать, как легко что-нибудь упустить из вида. Газетные статьи, посвященные событиям в Норвегии, казались им похожими на предупреждение новичку-гонщику, который как бы наблюдает свою собственную первую аварию.
И с ними вполне могло произойти то же. Эти ребята прошли хорошую тренировку… В состав команды их включили после тщательной проверки. Драматизм ситуации состоял вовсе не в том, что им предстояло провести несколько лет в норвежских тюрьмах. Это, сравнительно со всем остальным, не такое уж большое зло. Главное — в течение каких-нибудь десяти минут они, по выражению Карла, превратились из героев — в ничто.
Это Авнера и его товарищей потрясло более всего.
Не нравилось им и существование других команд. Вероятно, они были несправедливы. Почему бы и нет? У них ведь не было монополии на уничтожение террористов. Никто им не обещал персональную лицензию на охоту за ними. И уж Эфраим тем более. Он просто сказал тогда Карлу, что на этот вопрос ответить не может. Это война. И генерал Цви Замир не гарантировал своим гостям особые привилегии — убивать столько монстров, сколько они пожелают.
В армии Авнер воевал бы плечом к плечу с бойцами других подразделений и ему бы и в голову не пришло возражать против того, что соседи стреляют по тем же целям. Совсем наоборот. Он был бы им за это только признателен.
Но в их теперешней деятельности было что-то особое, специфическое. И мысль о том, что кто-то делает то же самое, была невыносимой. Почему? Они не могли бы точно сформулировать ответ на этот вопрос. Может быть, они ошибались? Но после трагедии в Лиллехаммере Авнер не раз возвращался к одной и той же мысли — сколько же человек посетили Голду Меир на ее квартире? Скольких еще она обнимала за плечи? Кто еще с этого момента становился «делателем» еврейской истории? Сколько еще таких «екке-поцев» болтается по всему свету, все время вспоминая ее рукопожатие, ее голос… И рискуют жизнью в уверенности, что делают что-то необыкновенное, что они единственные. А на самом деле? На самом деле — они не более чем солдаты, как и все остальные, как любой рядовой, потеющий в танке где-нибудь на Голанских высотах.
Но ведь они и в самом деле солдаты. Разве не стыдно беспокоиться о таких вещах? Ганс высказал общее мнение, когда после небольшой паузы произнес:
— Ребята, я думаю, нам надо запомнить, что мы не киногерои.
Так-то оно, так. Но все же…
Почему, почему галицийцы включили в список, выданный команде в Норвегии, те же имена, что и в список для них? Разве все террористы наперечет? Зачем было посылать их охотиться за Саламэ? Неужели всем командам был выдан один и тот же список?
И возможно ли, — при этой мысли у Авнера даже сердце сжалось, — что там, в Тель-Авиве, даже не знают, какая именно группа уничтожила того или иного лидера террористов? «Я узнаю из газет, — сказал когда-то Эфраим. Может ли быть, что их заслуги в Риме, Париже и Никозии приписывали другим?
Нет, этого быть не могло. Они встречались с Эфраимом в Женеве перед рейдом на Бейрут и рассказали ему тогда о своих делах. Однако ему это, по всей вероятности, было безразлично. Но именно это безразличие и было оскорбительно для них. С другой стороны, — а почему, собственно, Эфраиму должно было быть важным, кто непосредственно уничтожил того или иного террориста? Не было ли это чувство оскорбленного достоинства вообще ошибкой? Вместо того, чтобы ощущать себя простым солдатом, Авнер сам ставил перед собой эти вопросы, вероятно, только для того, чтобы оправдать владевший им страх. В этом и состоит истинная причина его настроения, решил он.
Все эти размышления о бессмысленности усилий, о безразличии к их героизму, о том, что они не оценены по заслугам, наконец, о необходимости делить славу с кем-то, может быть, подсказаны этим ощущением страха? Не мог же он признаться самому себе, что боится. И все-таки его настроение имеет только одно объяснение — он просто трус, который старается найти своей трусости оправдание.
Авнер содрогнулся при этой мысли. Но — кто знает? — может, так оно и есть? Самое лучшее — вернуться в действующую армию. Просто отправиться в свою часть. И все сразу станет ясным. Он — солдат, как и все вокруг. Тем более в момент, когда страна нуждается в простых солдатах больше, чем в героях. Битва лицом к лицу. Первым захватить высоту. Первым забросить гранату в бункер противника. Действовать — и доказать самому себе, что он не трус. Это излечит его от болезни, которая вызывает судороги в желудке.
