— Сейчас как раз удачное время, уйдём, — сказала она.
Сёнагон собрала одежду и посмотрела на Годзэн, та сквозь слёзы прочла:
Так она сложила и вместе с Сёнагон покинула столицу.
— О пресветлое божество Инари! Помоги нам благополучно вернуться в родную деревню! Защити! — со слезами молились они, в их сердцах была тоска.
Они прошли Фукакусу и обернулись посмотреть на столицу. Пока они стояли, на листья мисканта выпала роса, и они стали мокрыми, словно в глубокой грусти.
Так сложила Кисию Годзэн. Они шли медленно и вот достигли Фуруцуки.
— Изволила вернуться Кисию Годзэн! — закричала лиса-служанка.
Отец и мать услышали, воскликнули: «Ну и ну!» — и выбежали навстречу.
— Все эти три года нам так хотелось тебя повидать, мы все боялись, что ты повстречаешь охотника, и он убьёт тебя стрелой, или сожрут тебя сторожевые псы. Сон это или явь!
Они были счастливы, расплакались и вцепились в рукава её одежды.
— Вот удивление-то, кон! кон! Где ты была, кон! кон! — только это и смогли сказать.
Кормилица Сёнагон всё подробно рассказала от начала до конца. Отец с матерью слушали.
— Так ты была совсем близко, рядом — в Сумидагаре, а мы и не знали. Всё Сёнагон, всё она, злобная!
Собралось всё семейство, устроили радостный пир, слушали рассказы. Всеобщей радости не было предела. И только Кисию Годзэн не могла думать ни о чём другом, кроме как о своей любви к мальчику и господину Тюдзё. Да и как могло успокоиться её сердце в этом мире! Она решила уйти из дома и стать монахиней, вступить на путь просветления. Как решила, так и сделала. Она спустилась с горы Ковата и ушла в сторону Сагано, там соорудила хижину, остригла свои иссиня-чёрные волосы. Этот мир — временное пристанище, мимолётное, как громы и молнии, утренняя роса, зловещие призраки. Колесо жизни поворачивается, и в будущем любящие обязательно возродятся на одном цветке лотоса. Она молилась об этом.
Тем временем в столице тюдзё освободился от службы во дворце и вернулся домой. Ни Годзэн, ни Сёнагон он не увидел. Мальчик лежал на коленях у кормилицы и тяжело вздыхал о том, что потерял мать. Господин Тюдзё спросил, что случилось, но все только вздыхали и ничего не отвечали. Тогда он осмотрел комнату Кисию Годзэн. Его грусть невозможно описать!
— Пусть она больше не любила меня, но ведь она родила ребёнка! Что могло её так обидеть, что она ушла? — спрашивал господин Тюдзё и без конца вздыхал.
Служанка Касуга, а она была молочной матерью мальчика, пыталась припомнить подробности.
— Я ничего не понимаю. Когда я подарила мальчику собаку, У Сёнагон всё лицо перекосилось, я ещё не видела таких злобных лиц. А больше ничего не было, ничего не произошло.
Господин Тюдзё выслушал.
— Что бы то ни было, она всё-таки могла бы ещё пожить с нами, хотя бы пока мальчику не исполнится семь лет! — без конца повторял, вздыхая, господин Тюдзё.
И хотя после этого он отовсюду слышал: «Надо жениться», — он не мог никого полюбить и только вздыхал о той, с которой расстался.
Шли годы и месяцы. Мальчик добился успехов и процветания. Кисию Годзэн в своей хижине по-прежнему думала о столице и украдкой узнавала об успехах мальчика и безмерно радовалась им. Она поднималась высоко на горные пики, собирала цветы, в долинах черпала воду, вместе с Сёнагон постоянно славила имя будды Амиды.
Кисию Годзэн и Сёнагон были лисами, но молились о пути просветления в будущей жизни. А ведь и люди подчас не заботятся об этом! Это так редкостно, что об этом следует писать и рассказывать.
ОБЕЗЬЯНА ИЗ НОСЭ
Обезьяна из Носэ [578]
Когда-то в провинции Тамба[579], в горах Носэ жила старая обезьяна-самец, по имени Масио-но Гонноками[580]. Его сына звали Кокэномару-доно. Кокэномару-доно обладал исключительным умом, сообразительностью и талантом. Когда он пускался в пляс под мелодию «Выхватывая веер», все смотрели в восхищении, и не было никого, кто не сказал бы, как это здорово. Время шло, Кокэномару-доно было уже лет двадцать, но, хотя родители и говорили ему, что всякая за него пойдёт, он и слушать не хотел, думая: «У меня есть свои причины: я не женюсь на обыкновенной женщине, ведь если она не будет из аристократов или придворных, мне тогда нечего и делать в этом мире!» Наверное, некоторые сочтут это желание странным. Может быть, это не имеет большого значения, но ведь и среди обезьяньих предков есть такой известный поэт, как Сарумару-даю[581].
