– Она такая же, как и мы, Анри. Вспомни, как мы всю жизнь страдали от того, что родились альбиносами. Позже мы выяснили, что альбинос – это не клеймо. Тогда почему же какая-то гребаная фамилия должна стать для нее клеймом на всю жизнь? Она не виновата в том, что родилась в семье Монт. Надеюсь, в глубине души ты все-таки понимаешь это. И давай, наконец, закроем эту тему раз и навсегда.
– Она дочь темных магов, которые охотились на нас. Которые убили наших родителей, в конце концов. И ты за все время общения с ней даже не знаешь ее фамилию. Для чего тебе эти отношения? Она же просто использует тебя! Ты стал не похож сам на себя: вначале покрасил волосы, а теперь ходишь в заведения, где не подают кофе. А что дальше? Ты и вправду готов продать себя ради других?
Тим стал чернее тучи.
– Ты спятил, Анри. Ты чертов психопат. Прекрати вести себя так, будто нам по шесть лет. Тебе незачем больше так усердно оберегать меня. Ты старше меня всего на две минуты, тогда почему ты постоянно делаешь вид, что старше меня на целую жизнь? Смирись, наших родителей нет уже тринадцать лет. Мы взрослые люди. У каждого из нас свой путь. Я прошу тебя, хватит преследовать меня и оставь, наконец, в покое Ребекку. Она не сделала ни тебе, ни уж тем более мне ничего плохого. Или ты просто завидуешь мне? Чего ты молчишь, Анри?
Я больше не слышал ни себя, ни брата. Обида жгла изнутри похуже, чем дешевый виски. Неужели мы снова потеряли связь и стали абсолютно чужими? Я просто не верил, что он опять не слышит меня, ведь я уже знал, что он умеет понимать. Я помнил те моменты, когда мы вместе разгадывали загадки, нашедшие в дневнике Агаты. Как он смотрел на меня тогда, под оливковым деревом. Сейчас же передо мной стоял другой, абсолютно чужой Тим. Грубый, холодный и с черными волосами. Во мне больше нет дикого желания отомстить, а Тим, похоже, все еще горел этим, раз начал заниматься какими-то странными делами в непонятном клане. У нас больше нет общего дела, которое нас когда-то объединяло. Видимо, я действительно перегнул палку со своей заботой, забыв, что мы давно не дети. Все-таки как же я привык все держать под контролем, что тем самым оттолкнул от себя самого близкого человека.
– Больше ни слова о Ребекке, обещаю.
Больше мы не общались долгими развернутыми диалогами. Только коротко, сухо и по факту. Поначалу у меня была злость на брата, на жизнь и на самого себя. Мне было непонятно, почему, когда пытаешься сделать как лучше, получается всегда так, что ты виновник всех бед? Не знал я и как избавиться от синдрома супергероя, от этой необходимости защищать Тима, как тогда в школе, в мужском туалете. Увидев его беспомощным однажды, в моей голове навсегда отпечатался этот образ и обещание папе, которое я дал ему на кухне. Но самое главное, что я дал обещание самому себе всегда быть рядом. И теперь оказался совершенно один. Дальше все дни проплывали как в тумане. Один сплошной и затянутый день сурка. Сам по себе, в своих мыслях и недосыпах. Стал до ужаса рассеянным, мог несколько раз в день пролить чашку кофе себе на джинсы или забыть поесть. Потом начал просыпать смены. В какой-то момент злость куда-то улетучилась. И я стал скучать по брату. Но сказать ему об этом не мог. И поэтому я просто вечерами приходил в книжное кафе, садился рядом с Тимом и его девушкой (а иногда с ними были и другие люди), и мы молча пили чай и читали книги. Мне все еще было неприятно присутствие Ребекки. Она была для меня подозрительной, ведь я не понимал ее мотивов. Но я дал обещание больше не лезть в их отношения. И потому молча наблюдал за ними, пытаясь обмануть свой мозг иллюзиями того, что я не один. А потом неожиданно, как снег в конце весны, объявилась Ева. В принципе, само знакомство с ней давало мне понять, что внезапность – это ее второе имя. И я уже больше не удивлялся ее исчезновениям и таким же резким возвращениям. Мы снова сидели в парке, как в ту самую первую встречу. Она делала вид, будто это не она не отвечала на мои звонки неделю. У нее были серые глаза и темно-каштановое каре. Сама она японка, наполовину американского происхождения, чудом оказавшаяся во Франции.
– Как так получилось? – спросил я, уничтожая мороженое.
– Очень даже просто: у меня мама японка, папа – американец. А я просто слишком люблю свой мотоцикл и путешествия.
– Здорово все-таки, что тебя занесло во Францию. Иначе кто бы тогда меня чуть не сбил с ног? И с кем бы я потом ел мороженое в парке?
– Да с кем-то бы и ел. Что на свете, мало дурочек что ли? – сказала она, взмахивая своими длинными ресницами, уставившись в звездное небо.
Она была какой-то странной, но мне это нравилось. Хотелось с ней видеться чаще и вот так вот смотреть на звезды. И бесконечно слушать ее истории про путешествия.
