Как сейчас помню, как сжал свою злость в кулак и продолжал молча смотреть на воду. Я весь был в каком-то вакууме, отдельном от внешнего мира: только я и вода. Я смотрел на нее, а она оглушала меня. Подведя меня ближе к раковине, Себастьян смеялся и, видимо, внутренне ликовал, думая, как я его боюсь. Но я задыхался от ощущения капель на ладонях, упирающихся о раковину, и от мерзкого ощущения струи воды за шиворотом. Как будто шею обмотали прутьями и душили. Как же трудно жить, когда тебе восемь лет. Я не считаю, что Себастьян поступал правильно по отношению ко мне, моему брату и наверняка еще к многим таким людям. Но в глубине души понимал, что если мы допустили такое отношение, то чья это может быть вина, если не наша. Себастьян был сильный, и это его всегда выручало. И больше, чем злости, во мне было желание стать таким же сильным. И чтобы меня тоже хотелось за что-то уважать. Но я не гнался ни за статусами, ни за людьми. Был сам себе на уме. И мне было хорошо жить в одиночку. Всего себя я посвящал ритуалам, играм и головоломкам. Расставлял предметы в определенном порядке, изучал в точности все, что связано с той или иной интересующей меня на тот момент темой. Складывал паззлы. Мне нравились цифры. Наверное, поэтому я так быстро подружился с математикой и со всем, что связано с логикой. Я любил точные науки, потому что в них все просто и однозначно, без лишних раздумываний и догадок. Литература и сочинения же мне давались крайне сложно. И все, что связано с фантазией или чувствами. Хотя искусство я всегда любил, но на каком-то своем уровне. Совсем не то, чему учили в школе. Мне нравится музыка и картины. Те, которые похожи на все и одновременно не похожи ни на что. Абстрактный экспрессионизм, кажется. И, если к музыке я себя хоть как-то относил, то рисовать не умел совершенно. И после того, как в детстве один мой рисунок повлек за собой неприятности, я понял, что рисование – это точно не мое. Я нарисовал нашу семью. На нем были мама, папа и ребенок. По всей видимости, хоть и скрытые символы и метафоры я не понимал, но все же какое-то собственное креативное мышление у меня было. Или просто закончились фломастеры, чтобы дорисовать еще одного человечка? Этого я не помню, но на рисунке точно было изображено трое. Брат нашел этот чертов рисунок и пристал ко мне с расспросами (и это было уже спустя пару лет). Почему, мол, здесь не четверо, а только трое. А я и сам не знал, почему. Твердо сказал, настаивая на своем, что мы с ним как две капли воды похожи. И не было смысла рисовать второго такого же человечка. Я не видел в этом ничего оскорбительного. Чего обижаться на правду? Еще у меня было не слишком ярко выраженное обсессивно-компульсивное расстройство7. Я был вынужден чаще положенного проверять, все ли собрал в школу, выключил ли чайник перед уходом и постоянно придумывал себе навязчивые задания, сопровождаемые внутренней тревогой. Пока продолжалось молчание в комнате, у себя в уме я отсчитывал время. На тридцатой секунде он снова заговорил. На пятидесятой я должен был уйти. И всего того, что произошло дальше, не было бы вообще. Но Анри считал иначе, решив, что я над ним издеваюсь. Тогда меня это разозлило и у меня начался приступ истерики (мелтдаун)8. Вокруг меня все снова стало слишком интенсивным и ярко выраженным. Я потерял над собой контроль. Мое тело больше мне неподвластно. Бешено стучит сердце и пульсирует кровь в голове.
– Этот мальчик на рисунке – это ты! – снова начал повторять я, но уже переходя на крик. – Белые волосы, такие же, как у меня! Но я рисовал не себя, а свою семью – Вайт!!! Неужели ты настолько тупой, что не можешь понять ОЧЕВИДНОЕ?
Я не мог справиться сам с собой. Хотя где-то в глубине души часть меня понимала, что происходит что-то неправильное. Хочет это прекратить, но не может. Мою голову сдавливало напряжение, от которого было невозможно избавиться. Во мне слишком много эмоций, от которых нужно бежать. В такие моменты мир вокруг становится как никогда четким. Такое ощущение бывает, когда плаваешь под водой, а затем резко выныриваешь. Тогда мне было сложно понять, что я сделал не так. И сейчас я могу лишь догадаться, что он почувствовал в тот момент. К этому рисунку мы больше не возвращались.
Помню еще один случай в школе. Учительница по истории попросила меня показать домашнее задание. И я ответил, что я его сделал. Но показать не могу. Ночью на тетрадь упала свеча, и домашнее задание сгорело вместе с моей тетрадью. Учительница посмотрела на меня, как на дурака и сказала, чтобы в следующий раз я придумал что-то более правдоподобное. Я не понял, зачем мне нужно что-то придумывать, если я сказал правду. После уроков я пристал с расспросами к Анри, чтобы понять, что имела в виду учительница. Он сказал, что зачастую в школе так отмазываются, когда не сделали домашку. Я и этого не понял. Ведь я-то ее как раз таки сделал! Весь вечер над ней просидел.
– Что значит «отмазываются»? – спросил я.
– Ну, я имею в виду, врут.
– Зачем мне врать, если я сказал правду?
