– Это ты знаешь. А учительница подумала, что ты тоже соврал.
– А как это – врать? – все не унимался я.
– Ну, как-как. Когда говоришь то, чего на самом деле нет.
– Как пришельцев?
– Да нет же, Тим. Когда ты выдаешь желаемое за действительность. Говоришь не так как есть на самом деле, а искажаешь правду.
– А для чего это делать?
– Для своей выгоды, конечно.
– Например?
– Ты когда таким разговорчивым стал? Ну, например, если бы ты не сделал домашку по истории и сказал, что ее спалила свечка. Теперь понял? Ты сжег историю, Тим! – недовольно сказал Анри.
– Но я же ее сделал!
– Все, Тим, пойдем домой. Незачем тебе врать, раз не умеешь.
Но мне от этого стало лишь интереснее. И я решил научиться врать. Я понял, что нужно говорить то, чего я на самом деле не думаю. И тогда получится, что я вру. На следующем уроке по истории я сказал учительнице, что она сегодня ужасно выглядит. Хотя в этот день был, кажется, день учителя. И все были как никогда при параде. Я сказал это, но так и не понял, чем же мне это может быть выгодно. Она сморщила лицо и уставилась на меня, не сообразив, что ответить. А я, кажется, испугался. И тут же добавил: «На самом деле я так не думаю. Я вам соврал». После урока, сидя за партой, я пнул Анри локтем и довольно сказал:
– Ну, что, видел? Я умею врать!
– Да нет, это не считается, – ответил он мне, смеясь.
– Почему это не считается? – и тут я окончательно запутался.
– Когда ты врешь, ты не должен в этом сознаваться через пять секунд. Да и зачем ты оскорбил учительницу? Что тебе это дало?
А я и не знал, зачем я это сделал. Просто тренировался. Откуда мне тогда было знать, что она обидится. Во взрослой жизни я уже начал потихоньку понимать, что к чему. Но тому восьмилетнему мальчику было страшно даже не то что врать, а просто заговорить с людьми. И все, что находится за пределами дома, кажется ненастоящим и опасным. Я видел окружающий мир через экран телевизора и мне хотелось увидеть его вживую. Но я уже тогда понимал, что мир бывает не только таким, как на каналах о путешествиях. Но и таким, как в фильмах ужасов, например. И я оказался прав. Выходить на улицу в первый раз мне было нелегко. Сейчас уже я сравниваю себя с нашим котом Марсиком, когда мы впервые вывели его погулять. Испуганные глаза, дыбом шерсть и выставленные когти. Он бежал дальше, чем видел. И пытался любыми путями пробраться обратно домой. Он тоже явно не был готов к тому, что мир дальше нашей съемной квартиры существует.
Мы помирились с братом благодаря шкатулке, которую я нашел. И готов был днями и ночами ее исследовать, если бы не школа. Мне нравилась физика и история, астрономия и биология, но магию я изучал впервые. Сначала жадно и в одиночку, не рассказывая ничего Анри. Но потом я подумал, что это не честно. И обо всем ему рассказал. И мы стали такими друзьями, какими только можно было представить. И почему-то мне самому захотелось с ним этим всем поделиться. Только сейчас я понимаю, сколько времени мы потеряли в детстве. Анри был активным ребенком. Настолько активным, что я быстро от него уставал. А он требовал внимания к себе и моей любви. Но я этого напрочь не видел и не замечал. В силу своего возраста и особенностей развития. Мне же хотелось быть одному и учить то, что мне нравится. Слушать то, что я люблю. И играть в то, что не понимает Анри. Наверное, сложно найти общий язык с братом, который часто говорит слово «сублимация» и у которого любимая вещь – кубик Рубика. Но именно таким скучным братом я и был. Я пытался разобраться с такими сложными и глобальными вещами, как самопознание себя и роль в этом огромном мире (и что он, черт возьми, все-таки из себя представляет?), самостоятельно. Я долгих пять лет жил как комнатное растение, которое изредка нужно было поливать. Но однажды мы все вышли на улицу. Меня закутали с ног до головы. С неба валилось что-то холодное и неприятное. Оказалось, это была зима. Первый выход на улицу запомнился мне этими мерзкими ощущениями. Мы сели в машину и уехали к тетушке. Там я просидел еще целых три года. После этого была школа. И я уже не знал, что хуже.
Как-то так сложилось, что внешне мы были одинаковыми, а внутри абсолютно разные. Хотя, становясь старше, я стал замечать между нами и схожесть Мы оба верны своим принципам и целям. Оба упертые и непоколебимые. Даже странно сейчас подумать, что первое, что повлияло на нашу отдаленность друг от друга – это жажда мести. Как других сплачивают общие интересы, нас сплотила злость и желание мести любой ценой. За себя, за справедливость и, главное, за родителей. Откуда в нас, будучи еще совсем детьми, было столько злости? Эта мысль и еще сотни других, уже обитавших в моей голове, направили меня к, казалось бы, очевидным вещам.
