У Генриха на вечер намечались другие планы, он хотел пригласить Машу в ресторан на ужин. Но пришлось ужинать с Шелеховым. Неожиданно Павел начал неприятный для Генриха разговор.
– Генрих, я не вправе вмешиваться в твою жизнь, но Маша мне не чужая. Я тебя прошу, не дурить ей голову.
– Напрасно ты беспокоишься, у нас чисто дружеские отношения. Наши семьи оказались связаны прошлым. Я снимаю фильм о тех событиях. Почему я не могу говорить и встречаться с Машей?
– Ты разобьешь девочке сердце, невзначай, проходя мимо, и даже не заметишь. Вы из разных миров! Я думал о вас, но не вижу никаких точек соприкосновения в будущем. Ты вырос в богемной среде, баловень судьбы, любимец женщин. Зачем тебе Маша? Возможно, в твоей коллекции не встречалось такого экземпляра, как она. Возможно, тебя слегка привлекает «экзотика». Поверь, надолго тебя не хватит. Поиграешь, и забудешь о ней.
– Я не задумывался о серьезных отношениях, меня устраивает моя жизнь в настоящем. Мы живем в современном мире, а не в стародавние времена. Тогда молодые люди вынуждены были жениться, если случайно взяли девушку за руку. Но сегодня всё по-другому. И, поверь, у Маши нет симпатии ко мне.
– Что ты имеешь в виду под словами «нет симпатии»? Что она не пытается залезть в твою постель при первом удобном случае? А ты никогда не хотел «повзрослеть»? Не хотел испытать, каково чувствовать и хотеть одну единственную женщину? Когда весь мир расколот на две неравные половинки: в большей части – она, а меньшая – всё остальное.
– Может быть, я не встретил ту, свою единственную. Вот ты, как понял, что Валентина – твоя судьба? Ты же Марьяну любил?
– Любил! Умом понимал, не моя она. А сердце не хотело верить. С годами наваждение прошло, осталась дружба. Мне почти сорок исполнилось, когда Валю встретил. Валентина младше меня на двенадцать лет. Мы на работе познакомились. Почувствовал в ней тепло, душа потянулась. С ней легко, хочется возвращаться домой, туда, где она. Не зря говорят: «И в радости, и в горе». Она такая: и порадует и утешит. Двух сыновей вырастили. Внуки есть, со дня на день правнук родится. А Марьяна… Ей помогал, как мог. И Маша мне словно внучка.
– Не беспокойся за Машу. Её семья не испытывала ко мне расположения и дружеских чувств. Знал бы ты, какую изощренную месть придумала бабушка Маши! Но лучше тебе не знать. Марьяна для тебя – свет в окошке. Пусть таковой и остается.
Утром Генрих поднялся с постели полностью согласным с Павлом Шелеховым. Не стоит встречаться с Машей, а то вдруг девочка подумает Бог знает что. Разные у них пути-дороги.
Когда позвонила Лара, он вполне по-дружески поговорил с ней. Почему бы не встретиться, не провести приятно время? Поймать себя на аркан он не даст. Слишком хорошо знает и видит женские уловки. Развлечется, наблюдая за её игрой.
Вдруг подумал о Маше. Она собиралась сегодня поехать к двум родственниками по поводу своей книги. Вчера она рассказывала ему кратко их истории. Одна – дочь женщины-врача, воевавшей в войну. А второй – живой ветеран войны, который ребёнком воевал в партизанском отряде в Белоруссии. Маша собиралась сделать фотографии и вставить их рассказы в свою книгу. Пусть занимается своим делом, а у него работы полно.
В обед он вспомнил о пробах Маши. Без особого желания сел в кресло в монтажной. Ничего эти пробы не изменят. Он выбрал актрису на главную роль. Кстати ту самую, что одобрила Маша. С чего он взял, что непрофессиональная актриса без опыта работы сможет играть главную роль в его фильме? Бред.
Генрих на три раза пересмотрел материал с двух камер, которые снимали Машу. Если бы не знал, то никогда не поверил, что она не актриса. В бабушку, видно, пошла талантом. Черный парик изменил её лицо. Гримёр подчеркнул темным брови и ресницы. Глаза под мучительно знакомым разлётом бровей казались черными. Марьяна. Она похожа на Марьяну Ледовских. Невыносимо! А если одеть её в черное облегающее платье? Аж, в груди закололо, так захотелось увидеть её в черном платье и с тем макияжем, что в пробах.
Он заказал столик в ресторане. Затем по интернету нашел подходящее платье. К платью подобрал несколько пар туфель. Оформил доставку. Осталось уговорить Машу.
Маша подъехала к нему в студию, одетая в джинсы и футболку. Она категорически не желала переодеваться в платье, как и идти с ним в ресторан. Тему черного парика пришлось опустить. И без парика он еле уговорил Машу на ресторан и макияж.
Черное платье село на неё, как влитое. Оно открывало полностью её руки, а низкий вырез сзади – спину.