Месть за моего врага полностью

— Да, — согласился Дмитрий. — Но ты не позволила. — Он осторожно протянул руку, взяв её за подбородок, и мягко поднял её лицо, чтобы заглянуть в глаза. — Почему ты не дала мне умереть, Маша?

Она заставила себя отвернуться, но когда не смогла, просто закрыла глаза.

— Дима, — прошептала она с чувством стыда. Он, переместившись, обхватил её лицо ладонями, мягко коснулся губами её лба.

— Это действительно так ужасно? — прошептал он ей у виска, тяжело вздохнув. — Маша, моя Маша. Неужели настолько ужасно то, что ты не смогла найти в себе силы убить меня? Многие влюбленные не смогли убить друг друга, ты же знаешь.

— Я не люблю тебя, — выдавила она, стараясь придать голосу холодность.

Она почувствовала, как он сглотнул, подавляя то, что было внутри.

— Нет, — ответил он после паузы. — Конечно, нет.

— Я не люблю, — повторила она, беспокойно ёрзая. Потом, уже тише, добавила: — Я не могу.

Он провёл пальцем по её щеке.

— Ах, Маша, но ведь это разные вещи, правда? — спросил он, словно знал больше, чем должен был, отчего её лицо болезненно дрогнуло.

— Не надо все сводить к формальностям. Мы давно знали, что не сможем быть вместе, Дима. Знали ещё двенадцать лет назад, что у нас нет ни единого шанса. Мы выбрали свои стороны, и теперь…

— Нет. Ты выбрала свою сторону, — напомнил ей Дмитрий, поглаживая её волосы. Марья распахнула глаза, встретившись с его взглядом. — Ты выбрала. Ты не дала мне права выбора, разве не так?

Она моргнула.

— Что?

— Ты вышла замуж за Стаса, — его голос был полон боли. — Ты отгородилась от меня. Ты отдала свою жизнь другому.

— Потому что я знаю, что ты, превыше всего, сын своего отца, — начала она, но Дмитрий перебил её.

— Нет. Нет, Маша, я сам по себе. — Его ладонь легко обхватила её затылок, кончики пальцев коснулись шеи. — Почему ты не позволила мне выбрать тебя? — хрипло спросил он. — Я бы пошёл за тобой, Маша, если бы ты попросила. Тебе нужно было лишь попросить, и я бы выбрал тебя, вместо всего остального.

— Не надо, — предостерегла его Марья, с трудом сглатывая. — Дима, пожалуйста, не надо…

— Ты счастлива, Маша?

Вопрос застал её врасплох, заставив замолчать.

— Ты счастлива? И я не о Стасе, — продолжил он, и, несмотря на её отчаянное желание не чувствовать ничего, она не могла не вздрогнуть. — Я помню, какой ты была, когда была счастлива, Маша. Я помню жизнь в тебе, но я не вижу её сейчас. И не видел её и тогда, в последний раз, когда мы встретились, и ты разгневала этим свою мать. Так скажи мне: ты счастлива быть великой Марьей Антоновой? — пробормотал он, удерживая ее в пределах досягаемости своих пальцев. — Быть палачом Яги, её правой рукой… Маша, это то, о чём ты мечтала?

Она не смогла ответить. Сказать правду означало предать саму себя, свою жизнь, свою семью. Это означало бы признать больше, чем она могла позволить — ни ему, ни себе, ни кому-либо другому.

Марья не ответила, но её молчание было достаточно красноречивым.

— Я люблю тебя, — напомнил ей Дмитрий. Его рука мягко коснулась её щеки, а она смотрела на него, отчаянно желая, чтобы он замолчал, или, что еще менее вероятно, заставил ее уйти. — Я всегда буду любить тебя. До самой смерти. И если убьёшь меня именно ты, то знай наверняка: и это не отвернет меня от тебя. Я потрачу последний удар сердца на то, чтобы любить тебя, как всегда любил. Только тебя, Маша, — сказал он, и она в отчаянии склонилась, прислонившись лбом к его груди, которая всё ещё слабо поднималась и опускалась. — Только ты, навсегда, я обещаю.

— Остановись. — Она зарылась пальцами в его одежду. — Дима, не делай этого со мной…

— Мы могли бы сбежать, — прошептал он. — Мы могли бы оставить всё это позади. У твоей матери ещё шесть дочерей, Маша. Не слишком ли долго ты ей служила? И я тоже? Мы делаем это уже двенадцать лет, — продолжал он, выстукивая их потери кончиками пальцев по её позвоночнику. — За двенадцать лет без тебя я потерял себя. За двенадцать лет ты построила своей матери империю, — полусерьезно напомнил он, — и всё же, будет ли этого когда-нибудь достаточно?

— Мы никогда не сможем убежать, — возразила она. Она знала это наверняка. Никакая фантазия не могла сделать это правдой. — Не теперь, Дима. Уже слишком поздно…

— Это не обязательно должно быть так.

— Должно.

— Почему?

Ей хотелось убить его, поцеловать, любить, обвить руками его шею. Даже в детстве он всегда думал, что всё понимает. Он искренне верил, к её вечному разочарованию, что мир можно уместить в простые объяснения.

— Потому что должно. Потому что из-за того, что мы сделали, Дима. Из-за того, что я сделала…

— Тогда мы найдём способ всё исправить.

Он умолк, и, не находя других слов, она просто вцепилась в него в этой тишине.

— Если этот мир окажется не таким, каким ты его себе представляла, Маша, я не подведу тебя. Я не разочарую.

— Дима, не надо. Пожалуйста.