Иииии-иииии, арррабское, аррррабское, лууууу-уууу-ууучше, арррррабское, аррррабское уууууучшеееее, аррррабское, арррррабское, арррррабское, выыыы-ыыыы-ыыы, аррррабское, арррррабское, дуууу-уууу-уууу, арррррабское, аррррабское, мааааа-аааа-аааать аррррррабскоеарррррабское, аррррабскоеаррррабскоеаррррабскоеаррррабское, аррррабскоеаррррррабскоеарррррабскоеаррррабскоеарррррабское! арррррабское! аррррабское! аррррррабское, арррабсское, аррррабское, аррррабское, аррррабское, аррррабскоеарррабскоеаррррабскоеаррррабское не мооооо-оооооо-ооооо-оооог
Опять, опять возвращаемся к Пушкину и его Евгению, т. е. Онегину. Ясно дело, что всякая вещь, побывавшая в употреблении более ста лет в постоянном поп-употреблении, теряет всякое содержательное наполнение. Во всяком случае, оно сильно бледнеет. Она становится мантрой, как и случалось с нашим Евгением. Само упоминание, произнесение его, приобщает к высокой культуре. В данном случае, для большей убедительности и наглядности мы наложили это на достаточно удаленную мантрическую практику буддизма. Но по сути, корни любой из разнообразных мантрических практик — религиозные и песнопения православных и католиков, завывания муэдзинов и канторов, камлание шаманов и буддистов — сходны и взаимоналагаемы.
Весна ведь! Как быть-то? А понятно. Петь надо! А что петь-то? А известно что! То есть петь-то безразлично что. Но если уж безразлично, что петь, так уж лучше петь что-нибудь осмысленное, что может наполнить дополнительным и даже превышающим, переполняющим смыслом нехитрый порыв весеннего пения. Вот и поем, вернее, производим пеньеподобное действие над исполненным наивысшего смысла в пределах русской культуре текстом, первой строфой «Евгения Онегина»
