(На сцене Отшельник. Он что-то бормочет, стоя на коленях, боком к зрительному залу. В это время откуда-то с потолка вниз головой спускается Черт. Он оказывается лицом к лицу с Отшельником, только лицом вверх ногами. Некоторое время Отшельник смотрит в перевернутое лицо Черта, затем отшатывается, но Черт уже и сам оказался на полу, прохаживается, легкими движениями рук смахивает пылинки с изящных полусапожек и с вельветовых брюк, заправленных в полусапожки. Сверху на нем вельветовая же куртка, но другого цвета и свободного покроя. Неожиданно резко Черт поворачивается к Отшельнику.)
ЧЕРТ Уах-ах-ах-ах! (Орет, пугает, смеется, Отшельник застыл на месте. Хочет перекрестить Черта. Тот делает какой-то красивый пасс, и рука Отшельника начинает безвольно опускаться. Черт прохаживается по сцене, оглядываясь, щупая ткань занавеса и поглаживая стены.) Вот видишь — не сгинул. А? Ты что-то сказал? Нет? Ну ладно. Видишь — не сгинул. Значит — Бог попустил. То есть разрешил мне. Значит, во мне некая высшая провиденциальность. Дело в том… Ну ладно, это потом. Еще поговорим.
(Отшельник снова хочет перекрестить его, но он, не останавливая гладкого течения своей речи, чисто профессионально делает тот же пасс, и рука Отшельника снова начинает опускаться.) Раз я здесь — значит, я здесь. Значит, я не только слуга дьявола, но и орудие Бога. Понимаешь? Дело в том… Ну да ладно. Потом все обговорим. Ты не понимаешь? Чем я тебе мешаю? А? Давай побеседуем. Серьезно и обстоятельно поговорим.
(Садится по-турецки напротив окаменевшего Отшельника.) Ну, начнем. (Приготовился считать на пальцах.) Молчишь? Вот то-то. Если бы точно сформулировал, чем я тебе мешаю, и попросил бы Бога, он убрал бы меня вмиг. Он это умеет. А просто так, как ты — этак можно от Бога требовать чего угодно, всякой несуразицы, что противно его природе, которая есть закономерность и справедливость. Да ты ведь сам хотел? Хотел? А? То-то. Молчишь.
(Встает, прохаживается, минутное молчание.) Я понимаю. Ты удивлен. Ну не то что удивлен, а просто привыкнуть надо. (Снова подходит близко к Отшельнику, наклоняется почти к его лицу. Отшельник снова хочет осенить его крестом, но тот снова делает пасс, и опять рука Отшельника безвольно опускается.)
Я понимаю, понимаю. Но ты ведь сам говорил. Не будешь же отказываться. Говорил в присутствии свидетеля (показывает рукой верх, намекая на Бога). И не где-нибудь, не в записке какой, не в письме, не в докладной, а в молитве. Ты понимаешь, что значит — МОЛИТВА! (Переходит на патетический тон.) Молитва — это что-то неземное! Это самое дорогое, что есть у человека! Это…! Послушай, не всякому дана такая сила умозрения. Зачем же отказываться от собственных взлетов? Ты понял, что мы не так уж плохи, то есть не то чтобы плохи или не плохи, но в некоторых моментах, что ли… в определенных точках средоточия времени и пространства, скажем так, или, как ты выразился, «в минуты им отпущенной слабости»… Ну да ладно. Ты сам все знаешь. Это твои же слова. Ты пойми меня правильно. Я пришел не мучить, а благодарить тебя.
