(Прохаживается по самой рампе.) Знаешь, прихожу я как-то на службу и вижу, что какой-то горбун, урод, лицо все в рытвинах, оспинах, уши огромные, розовые, изо рта пахнет, из ушей — волосы, сидит и, понимаешь, жмется к Мэрилин Монро. Слыхал такую? Киноактриса, красавица, мечта. Они (указывает на зал) знают. (Дальше рассказывает скорее залу, чем Отшельнику, по ходу рассказа распаляется.) Я спрашиваю: что это, спрашиваю, у вас такое происходит. Что это у вас тут уродец так себя ведет. Всемирная все-таки знаменитость, красавица к тому же. А мне отвечает один из производственного отдела: это мука для Мэрилин Монро. (Снова Отшельнику.) Чуешь? У вас здесь он — горбатый, урод, предмет для насмешек, а у нас он хоть какую, а компенсацию получил за свои муки на Земле. (С обличительным пафосом и искренней страстью.) Свобода творчества! Свобода предпринимательства! Рай! Глубины ада!
Это все для сильных личностей вроде тебя. Ты ведь сильная личность? А? (Отшельник снова хочет осенить его крестом, но Легион, стоя к нему спиной, замечает попытку и снова нейтрализует.) А что маленькому человеку остается? Бедному, маленькому! Но он не виноват в своей малости! Он не доходит до степени твоих откровений об объективной необходимости и неизбежности нас, грешных, и зла на Земле. Что делать этому маленькому, прыщавенькому, волосатенькому, бедненькому человечку?!
(Спрыгивает в зал, ходит по рядам, ярко жестикулирует.) Я тебя спрашиваю об этих бедных, забытых людях. Где им искать радость? Куда им бежать? Где есть им счастья уголок?! Ты подумал о них? А? Вот об этой милой девушке! (Берет за подбородок какую-то девушку, долго и состраданием смотрит на ее миловидное лицо, покачивает головой, отпускает ее и с тем же выражением сострадания движется вдоль рядов.) Или об этом старце? Ты подумал? А он уже стар, ему уже скоро к нам. И вот мы, проклятые и очерненные тобой, подумали. У нас они все получат, пускай небольшую — откуда же нам небогатым взять больше, — но все же приятную компенсацию за свои муки на этой Земле. Да. Тяжело все это, но мы стараемся, по мере наших сил, облегчить земные и тамошние тяготы.
Ах, какой милый ребенок. (Берет на руки какого-то ребенка, несет его к сцене, выпускает на нее, придерживает руками.) Ты подумал об этом крохотном существе? Как он мил! А может, у него недостанет твоих сил? А? Что же ему, такому милому, пропадать? (Ребенок хочет бежать к Отшельнику, Легион удерживает его.) Нельзя. Tуда нельзя. Беги лучше к маме. (Спускает ребенка в зал, тот по проходу бежит к своей маме.)
Послушай, ты — один. Посмотри. Ну, предположим, ты один спасешься. Предположим. Оно даже вполне возможно. Вот я смотрю на тебя и вижу, что оно вполне возможно. Так что за радость-то тебе будет? Все твои современники в аду мучаются, а ты один — в раю сидишь развалившись? А? Это все равно как во время голода запереться дома и курицу тайком есть (изображает поедание курицы в карикатурном виде), а рядом детишки от голода пухнут. А? А ведь им все равно легче будет. Совместно и мука-то — не мука, а так — обстоятельства жизни. И ты бы мог помочь им. Подумай-ка. Ты умен. Вот задача для исследования: почему Бог попустил Легиона? А? Ты же ее почти разрешил. Развей мысль. Пойми, что я если не для твоей, так для их пользы работаю. Подумай. И полезно, и со мной можно сотрудничать без компромисса с совестью.
(Отшельник снова хочет перекрестить Легиона, все повторяется сызнова.) Я же не прошу тебя идти к нам на службу. Глупый ты. У нас много способов быть полезными друг другу. В науку, например, к нам можно. В чистые созерцания тоже, как ты теперь.
