(Надо сказать, что Иван 1 проснулся задолго до призыва: Бей его! и внимательно слушал. По мере нарастания ситуации он все приближался, приближался и приблизился так, что на последних словах он уже вполне в пространстве сна и кричит вместе с остальными Иванами: Бей его! Бей его!
Тут снова начинается безобразная сцена. Но в это время на помощь 1 спортсмену прибывают его коллеги, и, поскольку они более квалифицированы в этом вопросе, чаша весов склоняется в их сторону, и они разделывают Иванов под дуб, под ясень. Гром. Шум. Треск, разве что не молнии. Сны ломаются и разлетаются во все стороны. Кто-то хватается за задник, срывает его, падает вместе с ним вслед снам. Рушится буквально все, даже время, это нужно правильно понять. Музыки из «Лебединого озера» Петра Ильича Чайковского, даже если она и есть, ее нет. О времена! О люди! О нравы! О пережитки! О народы! О, бедная моя жена, о чем так горько плачешь?
Тут мне хочется коснуться одного, как раз к этому времени назревшего вопроса. Убивая образ, убивая самое понятие образа, вправе ли автор лишать актера того единственно оставшегося содержания, с которым он выходит на сцену — его личности, его человеческого, этического и гражданского я? Но, с другой стороны, навязывая актеру четкий характер, определенный конкретными чертами, не совершает ли автор большего, лукавого, несмываемого насилия над человеческим, этическим и гражданским я актера? Не происходит ли от этого всепроникающего извращения? Нет, выход только один: получится как получится. Так к этому, собственно, все и идет. Все идет к этому, и не только у нас.
И в зале нам не нужны ни смешки, ни тишина. Нам не нужен аплодирующий зритель, нам не нужен оценивающий зритель, нам не нужен понимающий зритель, нам не нужен участливый зритель, нам не нужен восторженный зритель.
Нам нужен зритель не помнящий себя.
