ГОЛОС Вот ты умираешь и плачешь Как раньше другие ты плачешь Кого же ты видишь и бачишь Никого ты ни видишь ни бачишь Ведь ты ничего уж не значишь Хоть значил, да нынче не значишь Ты страшным примером маячишь Моею добычей маячишьГЕРОЙ Эй, кто вы, что рядом не плачете Со мной знаменитым не плачете Что там вы приятного бачите Не мои ли вы подвиги бачите Вы тоже ни капли не значите По сравненью со мною не значите Вы тенью пустою маячите На месте моем вы маячитеГОЛОС То люди, они ведь не плачут Они никогда ведь не плачут Они ничего ведь не бачут Как ты до момента не бачут Но все же они кой-что значат Ты мрешь, а они кой-что значат Они в промежутках маячат Живут — потому и маячатНадо сказать, что вся эта сцена действует успокаивающе на зрителей, после жуткой сумятицы предыдущих. Странно, но это действительно так. Действительно, похороны, особенно торжественные, успокаивают, они как будто расширяют представление о жизни, продлевая ее за неподвижную телесность в прекрасную, чистую и благодарную словесность. Снимается все темное, непонятное и неожиданное. Все оказывается понятным и образованным по здешним понятиям и иерархическим членениям. Возвышенная прохлада проливается на зал, а на сцене постепенно усмиряется разящий свет из окна, исчезают люди, стихает музыка, катафалк начинает медленно опускаться назад к себе в люк.
И вот, когда катафалк почти уже ушел под землю, то есть под сцену, герой вдруг скатывается с него. В это же самое время стены раструба, пол и потолок его, как уди-уди, но только с жутким треском, скатываются вперед, исчезают, как шторки фотоаппарата. И тут открывается огромное, а может, и не огромное, но, кажется, что огромное, а на самом деле — не угадываемое ни в глубину, ни в ширину, темное и незнакомое пространство. Только еле-еле высветлено место, где полумечется на коленях герой. Он бросается то влево, а то вправо.
Тут к месту привести как раз то самое высказывание Августина, что, собственно, ничего и не произошло: прошлое — прошло, будущее — не прошло, а настоящее — что настоящее?
Теперь, когда объявляется на сцене это пространство, то зрительный зал перестает быть вечностью над временем, и наоборот — герой из какого-то высшего состояния, чем время и вечность, смотрит в зал. Зритель, как при опускании лифта, чувствует пропадание сердца, легкую тошноту и легкий же страх.
