Я понимаю, конечно, что все это достаточно примитивная имитация безысходных детских переживаний. Но дело в том, что герой говорит, в смысле не «что» — содержание, а «что» — процесс. Он и здесь может, даже должен, просто обязан, играть, найдя соответствующую форму преподнесения текста. Это действительно трудно, так как он все время должен помнить и уделять основное внимание тому, что внутри его, к чему, я уже говорил об этом, он должен прислушиваться, то замирая, делая паузу, которая вроде бы нелогична, судя по тексту, то просто по инерции продолжая произносить слова, даже с выражением, даже, неожиданно, с особенным выражением, а сам в это время (что непонятно как, но совершенно очевидно для зрителей) отсутствуя, то есть присутствуя где-то в глубине себя.
Теперь о зрителях. В чем можно на них рассчитывать и чего опасаться. Кино должно вечно доказывать, что оно кино, а не жизнь. Театр — что он жизнь, а не театр. Даже когда театр решается доказывать, что он театр, а не жизнь, так это потому, что так, ему кажется, легче доказать, что он нечто самостоятельно живое, равное и сопричастное жизни. Аналогичное театру происходит со стихом, а кино — с прозой. Все это, конечно, если отбросить, закрыть глаза на ужасающие обвинения графа Толстого. Нам же ничего не надо доказывать. Как будет — так и будет. Как поймут — так и поймут. Как не поймут — так и поймут. Ведь, если вспомнить Августина, то ничего и не произошло: прошлое — прошло, будущее — не пришло, а настоящее — что настоящее? Где оно? Этот вывод, конечно, больше подошел бы к концу всей этой штуки. Я его еще повторю.
И в это самое время в маленькую светлую прорезь окна начинает что-то проталкиваться, протискиваться, пропихиваться. Сначала непонятно, что это. Непонятно ни зрителю, ни герою. Только зритель ничего не понимает, а герой все понимает, не понимает только, почему здесь и в этот момент. Он понимает, что в окно протискивается тот старый ночной (а, может не старый, а вечный) ужас.
