Место для нас полностью

Она права. Он даже не мог поспорить с ней. Но как он мог объяснить, каково это – слышать qawwali и снова вспоминать пляски пылинок в солнечном свете, черные карандашные разводы на его пластиковом креслице в машине, раскачивающиеся косички сестер. Мгновенно нахлынуло то, о чем он почти не думал в квартире, которую сейчас снимал с друзьями, в семи часах езды отсюда, и где чувствовал себя куда более непринужденно, чем когда‐либо дома. Конечно, он скучал по родным. Но там он не чувствовал, что его образ жизни так уж бесполезен. Его считали весельчаком в том мире, который он смог обрести. Он умел быстро делать деньги. Мог мгновенно очаровать незнакомых людей. Он был легок на подъем, и люди искали его общества. Если на часах было четыре утра и машину друга увез эвакуатор, он был единственным, которому звонили. Он ходил на чтения в библиотеках и книжных магазинах своего города и втайне писал стихи. У него были хорошие отношения с другими поварами, где бы он ни работал, а после смены он мог спокойно выкурить сигарету в прохладном уголке. Встретиться с друзьями и пойти выпить – без проблем, остаться в баре до закрытия – без проблем. Проснуться в полдень – без проблем. Продать немного травки на стороне ребятишкам из колледжа, которым не терпится, и заработать достаточно, чтобы заплатить за квартиру, – Амар мог делать все это без долгих разговоров о том, как он кого‐то разочаровал. Он хотел жить так и никак иначе. Хотел, оглядываясь назад, не чувствовать, что чего‐то лишился.

Худа моргнула и встревоженно свела брови.

– Пожалуйста, Худа. Я хочу побыть один. Всего минуту.

Он прошел мимо нее в направлении парковки, где мог выкурить сигарету, но, оглянувшись, убедился, что сестра не последовала за ним, и резко свернул за угол, где ковер в коридоре поглотил звук шагов.

– Добро пожаловать вновь, – приветствовал его бармен. – Должно быть, не слишком веселая свадьба.

Амар попытался улыбнуться.

– Вам повторить?

Амар положил двадцатку:

– Двойной.

Бармен присвистнул:

– Такая тоска, да?

Кто‐то в баре пошутил насчет «сухих» свадеб, заявив, что это никакой не праздник, зачем, мол, затевать все это, и Амар ощутил тяжелую дурноту. Нечто подобное он чувствовал в средней школе, когда слышал что‐то не предназначенное для его ушей. Он потянулся к салфетке, разорвал надвое, потом на четыре части, но тут появилась выпивка.

Нужно сбавить темп. Он поднял руку, и бармен вернулся к разговору с клиентом на другом конце стойки. На экране ТВ играли «Уорриорз»[26], и Амар представил гостиные по всей стране, где на экране – баскетбольный матч, и семья собралась посмотреть, и отец открыл банку пива и предложил сыну, которому уже двадцать один год, – никакого позора, ничего не делается втайне. Амар считал, что так должно быть везде в мире, легко и просто.

Он хотел сказать «Я-Али». К концу декламации он даже попытался избавиться от мысли о том, что вновь почувствовал себя дома. Что само имя отзывалось в нем биением сердца. И он подумал: может быть, оно в моей крови. Дед рассказывал ему о боях Мохаммеда Али, которые показывало телевидение всего мира. Дедушка смотрел их даже в Индии. Тогда толпа скандировала «Али, Али!» и дед ткнул Амара пальцем в грудь и сказал: «Видишь, даже на Луне и повсюду на Земле, в любой деревне, это имя будет звенеть и звенеть!»

Сегодня Амар задался вопросом, уж не отвернулся ли он от чего‐то куда более значимого, чем ему казалось, в ту ночь, когда поспешно складывал вещи, думая только о своем гневе, о том, каким суровым и жестким был с ним отец. Не отвернулся ли от того, кем он был. «Это харам!» – вопил отец в ту ночь, когда он сбежал из дома. Они спорили в коридоре, рядом с лестницей. Какой смысл в жизни, прожитой в страхе адского пламени и ничего больше? Амар думал: «Если пламя существует и я должен гореть, лучше гореть в аду за собственные поступки, чем подчиниться человеку, заставляющему меня вести себя не так, как я хочу, и спасаться ложью».

Он не знал, что именно обнаружил отец в тот раз. В тот год Амара бросало из одной крайности в другую. Он ни о чем не думал, доказывая себе, что способен на это, и когда отец припер его к стенке, то понял, как устал прятаться. Они скандалили яростно, как всегда. Но когда отец поднял руку, чтобы для пущего эффекта замахнуться на него, Амар сжался.

И был другой момент, о котором никто не знает. Кошмар, от которого он даже сейчас просыпается весь в поту в своей квартире. Отец ударяется спиной об оконную раму, и Амар по тому, как пульсирует рука, понимает, что сам ударил его! Ударил отца в челюсть и оттолкнул так, что тот разбил стекло. Осколки разлетелись по полу, когда он отступил. Именно этот звон, а может быть, почти полное отсутствие отцовской реакции заставили Амара очнуться. Он отступил.