Место для нас полностью

Она думала об этом. Существовали различия, разделявшие людей. Индийцы, пакистанцы, шииты, сунниты. Когда Тарик ехал три с половиной часа, чтобы повидаться с ней во время их интернатуры, когда она наблюдала в окно, как его серебристая машина подъезжает к ее жилому комплексу, когда отпирала дверь после долгой разлуки, она не думала о том, что скрывает, какие правила нарушает. Скорее она думала так: «Чего только я не сделала бы для тебя! Я утаю от родителей твое присутствие в моей жизни, пока мы не будем готовы к следующему шагу. Я рискну отдалиться от них, пусть и временно». Этим она готова была пожертвовать, это она была готова не принимать в расчет, этим она доказывала самой себе подлинность той любви, которую испытывала. Ее мать, должно быть, расстроилась из‐за различий в вере. Но ведь суть остается неизменной, не так ли? Просто другие ритуалы, другие метафоры. Хадию утешало то, что в детстве они держали своих отцов за руки и выходили на закате, чтобы учиться тому, как смотреть на луну во время священного месяца Рамадан.

И может, вовсе не это было важно, а то, как протекала их повседневная жизнь с Тариком, было для нее значимо. Сейчас даже походы в продуктовый магазин вместе с ним казались ей событием, даже такие обычные действия, как выбор яблок и ощупывание авокадо перед тем, как сложить все в корзину. Желание заботиться, которое она пробуждала в Тарике. Оно было заметно еще в первые месяцы их дружбы и оставалось явным сейчас. «Ничего лучше нельзя вызвать в ближнем, – думала она. – Это надежнее желания, это вернее влюбленности, и будет расти и расти, пока не станет прекрасной, спокойной жизнью».

Этот стих Нусрата Фатеха Али Хана был единственной записью, которую папа ставил для них, детей, в долгой дороге. Это была единственная мелодия, в такт которой он постукивал пальцами по рулю, и даже мама, сидевшая на переднем сиденье, качала головой. Молитвы все были на арабском, а поэзия – на урду, так что мама переводила им строку за строкой. «Король храбрецов Али, лев Всевышнего, Али». Гости хлопали. «Имя, которое истинно, имя, которое уносит все печали». Слушая стихи, хор, который она любила в детстве и любит до сих пор, она чувствовала, как раскрывается сердце. «Али, Али, Али, Али».

Как только декламация закончилась, кто‐то крикнул: «Naray hyderi»[25], и все, кто знал призыв, ответили: «Ya Ali». Этот призыв произносили их предки на протяжении сотни лет. Ответив на призыв, Хадия повернулась к Тарику и увидела, что он промолчал – просто не знал, как ответить. И она впервые испугалась того, что религиозная вера, которую поддерживали на протяжении многих поколений ее семьи, закончится на ней.

Впервые за вечер услышав naray – призыв, который поддержали десятки голосов, слившихся в одну долгую ноту, он ощутил неодолимое желание ответить, и когда naray затих и толпа взяла паузу, прежде чем ответить в унисон, он тоже отозвался, с тем же энтузиазмом, как все окружающие.

Слышала ли это стоявшая рядом Худа? Должно быть. Он вряд ли был способен до конца понять свои чувства, слушая декламацию, он словно все выше поднимался на цыпочки во время каждой смены интонации. Он оглядел зал. У него действительно есть что‐то общее со всеми этими людьми, и это похоже на условный рефлекс. Если он был многого лишен в вере – способности верить безоговорочно и следовать предписаниям слепо, то почему же по‐прежнему сохранялась жажда верить?

– Амар! – холодно позвала Худа. – Ты не хочешь познакомиться с Тариком?

– Не сейчас, Худа, – ответил он.

Ему хотелось хоть на минуту остаться со своими мыслями. Он попытался отвернуться, но она выросла перед ним и прошипела:

– Если не сейчас, то когда? Тебя не было много лет. Явился в последнюю минуту. Половина свадьбы уже прошла, а ты по-прежнему твердишь «не сейчас»?