— Нет. Думаю, что не очень скоро. У нас с тобой есть общие дела. Ты очень важна. Ты — избранная, — пытался хоть как-то утешить ее я, говоря при этом, в принципе, правду. После моего ответа она ударилась в слезы, которым сопутствовали лишь тихие всхлипывания. Через время к ее стенаниям добавились следующие многократно повторявшиеся слова: «Плохо! Очень плохо!» Она говорила все это таким жалобным голосом, что от каждого издаваемого ею звука мое сердце содрогалось. Пытаясь отвлечь себя от становившегося все более настойчивым сострадательного шепота в моей голове, я спросил украденную девушку, что же ей кажется плохим. Поначалу мне не удавалось получить ответа, потому как всякое обращение игнорировалось, но спустя пару минут жертва слегка успокоилась и посмотрела недоверчиво в мои глаза. Не знаю, что она хотела найти там, но через мгновенье пред лицом моим оказался протянутый ее рукой листок, сложенный пополам. Я принял это послание, но ознакомляться с ним мне не хотелось — зашкаливавшее тогда во мне сентиментальность в случае дополнительного стимулирования могла заставить совершить меня роковую ошибку. Поэтому-то я и не решался разворачивать листок до тех пор, пока мы не заехали во двор моего дома.
На врученной бумажке был рисунок, выполненный, как мне кажется, в стиле абстракционизма. Большая женщина, стоя на коленях, протягивает свое сердце другой женщине, которая значительно меньше размерами. Над коленопреклоненной имелась надпись «Мама», другая фигура, похоже, символизировала мою пленницу. Под картинкой было написано: «Люблю маму. Спасибо за жизнь и счастье, которые ты мне отдала».
Не знаю, ответила ли на мой вопрос этой картинкой моя новая знакомая, но после изучения того, что было нарисовано и написано на листке я почувствовал, что растроган так, как никогда ранее не был. Мне даже вдруг захотелось завести автомобиль и увезти обратно это бедное и ни в чем неповинное существо, но мой мозг, мечась между жалостью и самосохранением, все же выбрал иное будущее для девушки. Вместо того, чтоб предпринимать попытки реставрации былой жизни пленницы, я сказал ей, что рисунок мне очень понравился. Когда эта информация донеслась до ее ушей, она совсем перестала плакать и даже позволила себе улыбнуться, сказав: «Меня все называют Анной». Я тоже представился, затем же моя собеседница спросила, нравится ли мне ее мама. Ответ был утвердительным, хотя, по правде говоря, на предоставленном изображении нельзя было разобрать каких-нибудь конкретных черт, должных отличать того или иного человека от собрата. Оба персонажа выглядели абсолютно одинаковыми, не считая размеров, и женщин в них выдавала лишь выдающихся габаритов бюсты. После того, как я упомянутым образом оценил красоту ее матери, Анна вдруг стала очень радостной и улыбчивой, и тяжело было представить, что всего пару минут назад она плакала самыми горькими слезами. Она, отдавшись во власть вполне искреннего порыва дружелюбия, схватила обеими ладонями меня за руку в области локтя и стала ее трясти, говоря при этом: «Ты добрый! По-настоящему. Я хочу, чтоб мы дружили. Будь моим другом». Анна повторяла это много раз и не позволяла себя останавливаться даже для того, что бы дать мне возможность ответить. Прекратить эти настойчивые предложения мне удалось лишь после того, как я, сумев перекричать ее, заверил девушку в том, что буду ее близким другом.
