Зачастую она настолько глубоко погружалась в свои грустные мысли, что детям вообще не удавалось проникнуть в ее сознание. Однажды Карла закричала на нее:
– Мама! Мама! Почему ты мне не отвечаешь?
– Я не слышала тебя, родная, – ответила Сильвия.
– Ты никогда не слышишь! – выпалила Карла с горящим от гнева лицом. – Никогда!
О, она была великолепной матерью с ее привычкой предаваться грустным раздумьям о самой себе и бродившими в ней неопределенными дурными предчувствиями… Детям тоже стало казаться, что со всех сторон их поджидает опасность. Карла пережила период страха перед пожаром в доме, а Джон, когда ему было шесть, часто прибегал к ней посреди ночи и просил положить руку ему на грудь, чтобы проверить, нормально ли бьется его сердце.
– Да, дорогой, – говорила Сильвия. – Ничего с твоим сердцем не случилось!
– Правда?
– Конечно.
– Оно бьется как положено?
– Разумеется, как положено!
– Действительно?
– Да.
– Спасибо, – говорил Джон. – Прости, что я тебя побеспокоил.
– Ничего.
Джонни бежал в свою кровать, а Сильвия лежала, и сердце у нее самой билось слишком часто; она думала, что во всем их быту было что-то совершенно не так, раз дети испытывают чувство страха. Дом без любви, дом без надежды – какие еще дети могут вырасти в таком месте? Когда ребятишки дрались друг с другом, а проделывали они это довольно часто, бывало, Сильвия поражала их тем, что начинала обнимать и целовать обоих, словно стараясь силой эмоций доказать свое чувство привязанности к ним.
Решение поселиться на острове в равной мере принадлежало как ей, так и Барту; сейчас она вспоминала об этом с чувством угрюмой вины. «Нельзя винить его одного, – думала она. – Я сама себе уготовила эти чудовищные зимы». О, какими светлыми были ее мечты отказаться ото всех условностей, ходить обнаженной по пустынным пляжам, купаясь в солнечных лучах, затеряться в каком-то новом, таинственном слиянии с природой! Она прочтет книги о том, как прокормиться с одного акра земли, избавится от всего напускного и обретет настоящие ценности. Они будут ткать себе одежду из шерсти собственных овец и делать бренди из своих яблок, займутся выращиванием картофеля и научатся коптить рыбу, а дети перестанут быть такими издерганными.
Конечно же, она не принимала в расчет почти постоянную усталость, мучившую ее, невозможность уединиться из-за вездесущего Тодда Хаспера и гнетущую атмосферу, которая возникала после неудач Барта в делах. Тем не менее в ту первую осень на острове, в пору бабьего лета, вселявшего обманчивые надежды, несколько дней она находилась в состоянии экзальтации. Однажды она одна ушла на самый конец острова и, сбросив с себя одежду, легла на теплую поверхность гранитной скалы; вокруг мягко шумел прибой, и она почувствовала, как вся фальшивая шелуха предыдущих лет смывается с нее. Оглядев свое тело с округлыми бедрами и со все еще тонкой талией, она заметила, что на животе появились полоски – следы родов – и что груди начали немного отвисать, но от этого не почувствовала себя постаревшей; у нее появилось странное ощущение зрелости, гораздо большей красоты, чем в те моменты, когда стояла перед собранием дам в туго затянутом корсете и белых перчатках по локоть; ощущение женщины, куда более желанной для любого мужчины, чем та юная девушка на пляже в черном купальнике и шубке под норку. Если бы в тот вечер Барт не был пьян, у них был шанс начать совсем новую жизнь.
Он, разумеется, напился, а через несколько дней выпал снег, и воспоминание об этом коротком моменте восторженной приподнятости показалось просто сном. С мрачными мыслями она вернулась к своему прежнему кредо: проявлять стойкость. Нужно готовить еду, стирать белье, оплачивать счета, поскольку сам Барт расстраивался при одном виде чековой книжки. Были дети, которых надо учить и утешать, пусть без радости, но с решимостью. «Какая она умелая, – говорил Барт, – удивительно, что ей удается оставаться такой молодой. Стойкий автомат, живущий машинально – вот в какую женщину она превратилась».
«Однако не совсем, – думала она теперь, в тиши бывшей комнаты Кена. – Мне повезло: в отличие от бедного Барта мне есть чем гордиться. Несмотря ни на что я сохранила самолюбие, постарела не больше, чем Кен, я еще не пожилая дама, которой только осталось играть в бридж, и уже не член Родительского комитета, Клуба или Общества садоводов. Бог мой, я пока еще женщина, а это очень много с таким мужем! Я не должна признаваться в этом даже самой себе, но хорошо, что Кен женился на дурнушке. Зачем обманывать себя: я чертовски этому рада. Мне следует быть доброй с ней, надо ее пожалеть, помочь бедняжке здесь, на острове, вдалеке от дома, с ее несчастными суетливыми руками и нервными смешками; но все же хорошо, что она безобразна, а я пока еще достаточно стервозна и честна, чтобы замечать это».
