«Несмотря на хорошие отметки в школе и медаль за сочинение стихов, Молли на самом деле – глупая девочка, – думала Маргарет; она так долго не могла понять, какие практические преимущества дает имя Картер по сравнению с Джоргенсон. Девочка настаивала на „сохранении своей индивидуальности", странная фраза, Господи; вычитала ее в какой-нибудь книжке». Пришлось подробно объяснять ей, какой порочный человек Кен, прежде чем удалось убедить ее. Пришлось повторять все сплетни, известные Хелен и Маргарет о Кене и Сильвии, со всеми детальными выводами, которые из этого следовали.
Прочитав последнее письмо от сына этой женщины – вот уж действительно, можно подумать, что Хантеры соблазнят лишь одно поколение и на этом успокоятся, – Маргарет пошла в гостиную, где Хелен чистила серебро. Они быстро согласились, что наступило время прекращать переписку.
Когда Молли, отправив письмо, вернулась домой, в гостиной она наткнулась на мать и бабушку.
– Кисонька, ты получила новое письмо от Джона Хантера? – начала Маргарет напрямую.
– Да… – удивилась Молли.
– Знаешь ли, нас с мамой это очень беспокоит.
– Почему?
– Видишь ли, дорогая, он хороший мальчик, но мы не можем забывать, что представляют собой его мать и отец, ты знаешь: пьянство и все такое. Мама рассказывала, что в то лето все говорили об этом на острове. Про него говорили, он пьет как бочка, ну совершенно как бочка.
– Какое отношение это имеет к Джону?
– Существует такая вещь, как плохая наследственность, дорогая, – печально сказала Хелен. – Знаю, с этим трудно смириться, но это научный факт.
– В Джоне нет ничего плохого!
– Нет, дорогая, пока возможно, это не проявилось, но проявится. Так или иначе, нехорошо, когда девочка в твоем возрасте переписывается с мальчиком. Это неправильно.
– Мне все равно.
– Пока – да, но это уже начинает отражаться на тебе, дорогая, – заметила Хелен. – Летом ты ни с кем здесь не познакомилась. Соседка Пегги Толберт сказала, что ее Энн очень обижается.
– Мне не нравится Энн Толберт.
– Почему?
– Она ходит в Клубы любителей.
– Что же тут плохого, дорогая? Только невинная забава.
– Подобным занимаются одни дураки, – сказала Молли.
– Мы отвлекаемся от темы. Я хочу, чтобы ты поняла: переписка должна прекратиться. Ты можешь написать ему в последний раз и сообщить об этом.
– Нет, – возразила Молли.
– Не груби, девочка, – вмешалась Маргарет. – Ты должна уважать свою маму.
– Ты можешь и не писать ему об этом, если не хочешь, – заметила Хелен, – но ты должна прекратить отвечать на его письма. Может, так даже лучше.
– Нет, – сказала Молли.
– Ты отказываешься нас слушать, дорогая? – спросила Хелен, при этом глаза ее сузились.
– В переписке нет ничего плохого!
– Может, в его письмах и нет ничего плохого, – сказала Маргарет, – но если внимательно посмотреть на последнее, то между строк…
Поняв, что проговорилась, Маргарет замолчала, испытывая при этом скорее досаду, чем смущение. Глаза Молли сверкнули.
– Вы читали письма?
– Это наш долг, дорогая, – заявила Хелен. – Девочка в твоем возрасте…
Молли повернулась и убежала к себе в комнату, заперев за собой дверь. Красная до корней волос, она вынула коробку с письмами и перечитала все до одного, желая убедиться, что там не было ничего такого, чего не должны были бы знать мать и бабушка. Нет, она только воображала, будто это любовные письма, но все равно Молли продолжала краснеть от стыда. Она тщательно разорвала письма на мелкие кусочки, пошла в ванную и спустила их в унитаз. «Теперь никогда не буду хранить писем», – подумала она.
Почти час Молли пролежала на кровати, глядя в свежевыбеленный потолок. Потом взяла почтовую бумагу и положила ее на томик стихов.
«Дорогой Джон! – писала она. – Мама считает, что мы не должны переписываться, поэтому до моего возвращения в школу пиши мне лучше до востребования, а я буду ходить за письмами на почту. Иначе каждый раз, когда будет приходить письмо, не избежать дурацкого шума».
Она хотела закончить на этом, однако, тонкая авторучка в руке и белая бумага манили продолжить. В голове пронесся рой мыслей, и рука как бы сама по себе написала:
«Я ненавижу свою мать, ненавижу отца, ненавижу бабушку и дедушку. Ненавижу их всех, всех до одного, и твою мать я тоже ненавижу. Все они отвратительные, нечестные люди, и я хочу, чтобы они умерли. Пиши мне, если хочешь, а я буду писать тебе».
Она подписалась «искренне твоя, Молли» и, зная, что разорвет письмо, если станет перечитывать, быстренько засунула его в конверт. Когда она надписывала адрес, руки у нее дрожали. Проходя через гостиную, она обратилась к Маргарет:
– Я написала ему. Писем больше не будет.
– Хорошо, милая, – сказала Маргарет. – Я знала, что ты разумная девочка.
Молли пробежала по улице к почтовому ящику, и, опустив письмо, с вызовом громко захлопнула металлическую крышку, закрывавшую в ящике щель.
