– Да, – смущенно согласился Кен, – но они были хуже. Кроме того, я никогда не писал стихов под названием «Нет». Во всех моих произведениях говорилось «Да».
Сильвия засмеялась.
– Молли ведь девочка, – сказала она.
В тот год Молли сочинила множество стихотворений. Выразить свои глубокие переживания таким образом оказалось легче, чем в письмах. В школе-интернате она держалась в стороне от остальных детей, и с ней происходили некоторые вещи, вызывавшие беспокойство.
Прежде всего существовала проблема популярности. Все постоянно говорили, как важно пользоваться популярностью, особенно на танцах, организуемых ежемесячно с Тиберрийской академией, мужским интернатом в близлежащем городке Вирджиния. Каждый раз эти танцы приводили Молли в ужас. Не то чтобы она оказывалась в роли «дамы», оставшейся без «кавалера», вовсе нет. Ребята становились в очередь, чтобы пригласить ее на танец. Знакомства она заводила легко, но трудность состояла в том, чтобы продолжать их, преодолеть застенчивость. Танцуя, Молли держалась в руках партнера напряженно и прямо, и, хотя она и научилась вести при этом малозначительные беседы, принятые в подобных случаях, голос ее звучал несколько механически. Если юноша пытался прижать ее покрепче или позволял себе переместить руку поближе к ее груди, она прилагала все усилия, чтобы в панике не вырваться и не убежать. Почти всегда ребята говорили ей, какая она милая и симпатичная, потрясающе красивая, а она не знала, как ответить. Поначалу думала, что скромность требует отрицания, и говорила: «О, нет, вовсе не так» или «Ах, перестань», но это звучало глупо. Кончилось тем, что она стала говорить «спасибо» и «большое спасибо», не осознавая, насколько холодно это звучало.
Несмотря на постоянное обилие молодых людей, желавших с ней потанцевать, мало кто из них приходил на танцы снова, и ее это огорчало. Один серьезный мальчик в очках знал наизусть несколько стихотворений А. Е. Хаусмана, которые она тоже учила; ей нравилось беседовать с ним. Однако он был как раз из тех, чьи руки блуждали во время танцев в поисках ее грудей, и вскоре разговаривать с ним стало невозможно. Даже когда они сидели рядом, не танцуя, он, по-видимому, находился в состоянии сильного эмоционального стресса и довольно скоро стал избегать ее точно так же, как и другие в большинстве случаев. Однажды на танцах она слышала, как один парень сказал другому:
– Хороша, обалдеть можно, этого у нее не отнимешь, но – ледышка.
Девочки тоже не любили Молли. Как из-за внешней привлекательности, так и отметок, которые обычно были лучше, чем у других, они считали ее зазнавалой. Она редко смеялась и никогда не принимала участия в девичьих посиделках в общежитии, где обсуждались «мальчики и все такое прочее». Благодаря бледности, тонкой структуре лица, привычке держаться прямо и почти постоянно молчать, остальным ученицам она казалась аристократичной и отчужденной. Из школьного ежегодника Кен узнал ее прозвище– «графиня» – оно показалось ему недоброжелательным.
Так Молли и жила, в отчуждении, – училась, читала, причем гораздо больше, чем требовалось по программе, и забрасывала Джона письмами. Когда началось ее увлечение поэзией, она послала Джону несколько своих стихотворений, написанных в сдержанном тоне, и в его ответах звучала радостная похвала. Со временем она стала посылать ему все, что сочиняла. Ее смущало только одно обстоятельство: некоторые стихи, пусть даже в самой мягкой форме, но говорили о любви. Когда Джон написал ей, что хотел бы на попутных добраться до Вирджинии и повидать ее и, он уверен, можно организовать встречу так, что ее мать ничего не узнает, она пришла в ужас. Она не сомневалась, что начнет при встрече краснеть и заикаться, и вид у нее будет жалкий. Более того, надеяться понравиться ему при первой встрече больше, чем другим ребятам, она не могла. Он может разочароваться, и тогда их переписка, самая большая радость в жизни, а может быть, даже единственная, прекратится. Существовала еще одна опасность: теперь они оба выросли, она сама может найти Джона совсем иным, чем ожидала. До сих пор она представляла его себе высоким, красивым и добрым, идеальным во всех отношениях молодым человеком, но подозревала, что на самом деле все может оказаться по-другому. Она написала ему, что в школе очень строгие правила в отношении посетителей мужского пола; это все равно что монастырь, писала она, и, если он приедет, у нее могут быть разные неприятности. Некоторое время спустя она послала ему стихотворение, называлось оно «Нет», опубликованное в школьном литературном журнале.
Ее отказ увидеться обидел и озадачил Джона, правда, одновременно принес и некоторое облегчение, потому что кожа на лице, хоть и стала за последний год почище, все еще была не совсем нормальная, и, может быть, даже лучше, если Молли не увидит его прямо сейчас. Стихотворение ему понравилось. «Оно звучит почти как песня», – подумал он, и, когда он его перечитал, где-то глубоко внутри у него начал зарождаться мотив, который так и просился на нотную бумагу.
