— Ты должна понять, Алеф. Он — лучший. Он просто лучший, вот и всё. От таких предложений не отказываются.
— Он тебе сам предложил?
— Сам. Я бы, наверное, и не сообразила к нему подойти. Если бы ты спросила раньше, Алеф…
Я молча легла в капсулу и опустила крышку.
Полная очистка. И — сон. Глубокий сон, чтобы не думать, не видеть грёз.
Утром, отдохнувшая и очистившаяся, я почувствовала себя гораздо лучше. Немного покоробило лишь то, что Нилли вела себя, в целом, как обычно.
Почему-то мне казалось, что она должна извиняться снова. Но, видимо, она не так дорожила нашей дружбой, как я.
С Айком я столкнулась в очереди в столовой.
— Здравствуй, друг, — зевнул он. — Почему каждый раз, когда я думаю прийти пораньше, чтобы не толкаться в очереди, эта же светлая мысль посещает каждого?
— Здравствуй, друг. — Я почувствовала, как дёрнулся мой рот, норовя исказиться в жуткой гримасе, которой безумцы демонстрировали своё расположение. — Наверное, эту мысль приносит Музыка.
— Жестоко с её стороны, — заметил Айк. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь поговорить. Давай только без сложных тем, я с утра тяжело раскачиваюсь. У меня есть целый ритуал, чтобы включить мозги и осторожно их прогреть. А если попытаться пользоваться непрогретыми…
— Нилли вошла в пятёрку Виллара, — сказала я. — Ты и я… Мы могли бы… Ну, то есть, если ты хочешь, и если я тебе не противна, конечно…
Ярко-алую ментому смущения не сумел бы подавить никто на этой станции, кроме меня и, быть может, хранительницы.
Я — сумела. Айк — нет. Его ментома была грязноватой.
— Алеф, — сказал он, понизив голос, — ты не можешь быть противна, что за глупости. Но ты ведь умная, ты должна понимать, что пятёрки собираются вокруг лидера, вокруг командира. Нет никакого смысла в том, чтобы собраться вчетвером и голосить: «Приходите кто-нибудь владеть нами!» Давай откровенно: ты — не лидер, я — тоже. Нилли — возможно, но она сделала иной выбор.
— Айк, ты тянешь время? — спросила я.
— Тяну, да. К сожалению, в реальном мире это всё, что я могу делать со временем. Будь это в одном из выдуманных — я бы сейчас остановил его вообще и слинял по-тихому.
— Ты уже в пятёрке?..
— Предварительное согласие. Пятёрка ещё не совсем укомплектована, но у неё есть лидер. И ты могла бы…
— Кто этот лидер?
Айк отвёл взгляд.
— Виллар? — вскрикнула я.
— Да, я знал, что ты отреагируешь так, — вздохнул Айк и продвинулся ещё на шаг вперёд, к линии раздачи. — В своё оправдание могу сказать лишь то, что я этой возможности вообще не рассматривал. Если бы он не позвал меня сам… Алеф!
Я вылетела из столовой, не замечая ничего вокруг.
Виллар решил меня уничтожить. Он забрал моих друзей, изучил меня, как дохлую мышь. Всё взвесил и учёл.
Я чувствовала себя… выпотрошенной.
Наверное, действительно что-то такое было в Музыке, что заставляло всех думать об одном и том же.
После занятий меня пригласила к себе куратор.
— Алеф, — сказала она, усадив меня в кресло и встав напротив, — я заметила, что ты не делаешь даже попытки войти в какую-нибудь пятёрку.
— Я сделала попытку, — буркнула я. — Неудачно.
— Это абсолютно нормально. — Куратор показала ободряющую ментому. — Я в своё время пыталась шесть раз, и каждый раз это была какая-то чушь. Лишь в шестой всё сошлось благополучно, и мы покинули учебную станцию. Но если не пытаться, то ничего и никогда не изменится. Ты — одна из лучших в обороте. И любой командир почёл бы за честь…
— Я не могу! — Возглас вырвался сам собой, безо всякого усилия с моей стороны.
— Почему же? — ласково спросила куратор.
И ответ родился так же легко, так же мимо моей воли:
— Я — дочь еретиков, ничтожество, рождённое в грязи и боли. Мне невероятно повезло, что я сумела услышать Музыку. Я должна была оправдать это доверие, я должна была доказать, что не хуже вас! И не смогла. Виллар лучше меня в тысячу раз, а ему это вообще не стоит усилий. И как я могу довериться кому-то, кто будет говорить мне, что делать? Он же не знает меня, ничего не знает! Я не хочу, не готова стать просто оружием для Общего Дела. Я не жила совсем, никогда! Во мне так много всего, что никому не нужно, и с чем я сама не знаю, что делать! Теперь даже друзей нет, они все — там, выше меня, ради Общего Дела отбросили всё, и меня тоже! И ещё — Виллар…
Второй раз произнести это слово было для меня чересчур. Сбивчивая речь оборвалась, и я заревела так, как, наверное, последний раз ревела в детстве, ещё не умея выражать мысли словами.
Может быть, в детстве мы все были гораздо мудрее и прекрасно понимали, что слова так же подходят для выражения мыслей, как булыжник — для игры в мяч.
Я думала, что меня немедленно вышвырнут за такие крамольные и еретические слова. Но куратор лишь беззвучно приблизилась, присела на подлокотник моего кресла и прижала мою голову к своей груди.
