Над нею они смеялись, в неё тыкали пальцами, взахлёб комментируя и выражая то, что Айк презрительно обозвал бы «мнением», показав голосом огромные кавычки, как только он один и умел, из всех, кого я знала.
Это существо было маленьким, но я понимала, что оно просто уменьшенное, с сохранёнными пропорциями. Ведь я уже видела такое раньше.
Не такое. Подобное.
То существо вызвало лишь страх и отвращение. А это внезапно околдовало мой усталый рассудок.
Оно — даже с поправкой на уменьшенные масштабы — было тоньше, стройнее того, первого. Не тряслось и не кричало. Оно вообще не было живым, это была просто проекция, изображение. И в его молчаливой неподвижности было что-то величественное.
Дурацкая шерсть на голове, которая так неприятно поразила меня в первый раз, теперь выглядела иначе. Шерсть была одного из оттенков белого. Длинная, как будто никто и никогда её не стриг, она достигала спины, как энергопроводники хранителей.
— Уродство какое! — услышала я комментарий девчонки, что находилась в воде.
И мне внезапно захотелось вылезти. Чтобы не делить с нею одну воду. И уйти — чтобы не делить с ними воздух.
Я сделала усилие, выкарабкалась и встала на одеревеневшие ноги. И всё это время не сводила глаз с голограммы.
В этом было что-то неправильное, что-то, против чего восставало всё моё существо. Но тело слишком ослабло, разум не хотел заниматься анализом, дух уступил, а душа — приняла. Приняла за совершенство то, что видели мои глаза, снова и снова пробегая взглядом по каждому изгибу этого удивительного создания.
Я почувствовала себя уродиной.
Странное это было чувство.
Лишь безумцы на земле уделяли внимание внешности, некоторые даже приучились красить лица.
Откуда же во мне это, странное? Оно явилось и зашептало, что я — жуткое чудовище с серой сморщенной кожей, уродливыми руками, тупым и плоским лицом. Тогда как вот это, непонятное, что стоит передо мной — совершенство.
— Что это? — спросила я, подойдя к молодым.
Они повернулись ко мне, замигали ментомами дружелюбия.
— Здравствуй, друг!
— Ты ведь Алеф, да?
— Про тебя ходят легенды.
— Говорят, ты собираешь пятёрку?
— Правда, что ты пришла с земли?
— Я бы хотел войти в твою пятёрку!
— Я бы убила за то, чтобы войти в твою пятёрку, Алеф!
— Что это? — повторила я.
Сидящий рядом мальчишка, спохватившись, поспешил ответить:
— Она из одного из миров Безумца. Но это не зло, это так выглядят тамошние жители. Некоторые даже ещё страшнее. Как можно было выдумать такое!
— Безумца? — переспросила я.
— Так его все называют, — подтвердила девчонка из воды. И повторила слово: — Крейз.
Размахнувшись, я ударила кулаком по двери так, будто хотела её сломать.
Скорее сломала бы руку. Но боль лишь прибавила злости, и я заколотила по металлическому щиту снова, находя упоение в боли и грохоте, так же, как находила их в усталости.
Дверь скользнула в сторону, а я, увлечённая своим буйством, даже не услышала предупреждающего гудения.
Кулак замер в сантиметре от лица Виллара. В сантиметре от Наказания.
— Алеф? — удивился он и шагнул в сторону и назад. — Заходи.
— Я пришла сказать, что я тебя ненавижу! — сказала я, подчинившись. — Ты — худшее дерьмо из всех, что случались в моей жизни. И я отдала бы руку за то, чтобы увидеть тебя растерянным, плачущим, не знающим, что делать, потому что ты этого заслуживаешь, как никто другой!
Виллар внимательно слушал, глядя на меня. Так же внимательно слушал, полулёжа в капсуле, его сосед Тайо. Он даже опустил консоль, на которой только что читал какой-то технический текст, и теперь таращился на меня, не скрывая ментомы лёгкого удивления.
— У Музыки невероятно дерьмовое чувство юмора, если она наделила такого, как ты, таким даром. Ты — великий созидатель! Ты один стоишь всех, кто сейчас находится на этой станции, и кто когда-либо здесь ещё окажется.
— Ты… ругаешь меня или хвалишь? — спросил Виллар. — Я немного запутался…
— Я видела голограмму одного из твоих созданий, — выпалила я. — Вернее — одной.
— Ах, это… Но ты ведь видела и раньше, причём, не голограмму.
— Ты что-то изменил!
— Вовсе нет. Просто они разные. Для них внешность играет очень большую роль. Они отличаются цветом волос, кожи, глаз…
— Волос? — переспросила я, против воли втягиваясь в разговор.
— Это что-то вроде шерсти на голове.
— Ах, ясно…
— Кроме того, мужские и женские особи очень различны. Не говоря о возрастных изменениях. В тот раз я призвал пожилого мужчину. А на голограмме ты, должно быть, видела юную девушку, Эйли. Ей лет восемнадцать-двадцать, наверное. Забавно, что она тебе понравилась.
— И что в этом забавного? — Я скрестила руки на груди.
— Потому что она мне напомнила тебя.
— Меня?!
— Из-за твоей белой ментомы. В ней тоже есть что-то подобное. Такое белое, чистое, вроде бы беззащитное. Однако, понаблюдав за ней, я убедился, что она вполне способна надавать по заднице, если кто-то осмелится переступить черту. Подумываю взять её в стержень, когда дойдёт до дела…
— Не важно, — перебила я. — Мне — плевать, что ты будешь делать дальше. Я пришла сказать, что прощаю тебя.
— За что?
