Тени желаний, отголоски чужих страстей. Что они несли мне, помимо боли? Смутной и тупой боли, сжимающей уставшее сердце, терзающей измученный разум. Может ли тот, кто всю жизнь жил без ног среди безногих, однажды ночью осознать себя калекой? Я сумел, Алеф. Я хотел бы объяснить тебе всё это, сказать тебе все эти слова. Коснуться тебя и показать всё то, что в мире людей — любовь. Показать, как растёт и ширится это чувство, как оно может стать больше целого мира, больше всех миров. Как оно может превратиться в копьё и поразить самое сердце тьмы. Разорвать её в клочья.
Но я не могу сказать так. Я боюсь, что эти слова разобьются о твою белую ментому, как стеклянные шарики, упавшие на металлический пол.
— Виллар. Остались сутки до второго рубежа.
— До третьего я успею.
— Я не успею до третьего! — закричала Алеф. — Ты забыл, кто я?!
— Помню. — Я посмотрел ей в глаза. — Альвус и Еффа.
Она отшатнулась от меня. Как она умудрилась удержать белую ментому? Сколько же в ней сил, и все эти силы — на то, чтобы сдерживать самих себя…
Я хотел, чтобы она подарила их мне без остатка. И хотел подарить ей свои.
— Не смей, — тихо сказала она.
— Ты не хочешь о них говорить…
— Замолчи, Виллар.
— Но ты не стыдишься их.
— Я сейчас тебя ударю.
— Они не были животными, поддавшимися инстинктам, и ты это знаешь! И то, что ты чувствуешь к ним, тоже выходит за рамки рационального и обычной привязанности! Ты чувствуешь боль, когда думаешь о них. Ты вспоминаешь, как они смотрели на тебя и друг на друга, и чувствуешь боль, которой не можешь понять! Я сумел объяснить твою боль, Алеф.
Мгновение мне казалось, что она сейчас достанет оружие и убьёт меня.
Если бы не та чудовищная дрессировка, которую мы пережили на «Афине», наверное, так бы и случилось. Но там нам вколотили рефлекс: нельзя причинять вред своим. Боль возместится сторицей.
Алеф молча вышла из столовой, оставив меня в одиночестве.
Я доел бутерброды, не чувствуя вкуса. Чувствовал лишь, как они камнями оседают в желудке.
Моё тело уже отказывается служить как надо. Что ж… Скоро я сменю его на другое. И не я один. Но, боги… где же мне взять время и умения, чтобы уговорить остальных пойти со мной?..
<p>10. Навстречу темноте</p>Способность видеть вернулась к раскрытым глазам постепенно. Как в старинном телевизоре, который сначала начинает говорить, а потом, когда прогреется кинескоп, появляется бледное изображение.
На меня смотрела воронка.
Кто-то — Гайто или Сиби — снёс голову крикуну, и та упала прямо напротив меня. Я лежал на боку и смотрел в глубину своей смерти. Своей умершей смерти.
«Стенки» воронки только издали казались кожистыми. На деле они были словно покрыты коркой ожога. Твёрдые и мягкие одновременно.
Я приподнялся на локте, оценивая обстановку.
Туннель завален трупами, которые не спешили обращаться в прах. Здесь работали совсем другие законы…
